Проклятие Миктлантекутли

Я вспомнил, что накануне работал в саду, кусты пересаживал. Увлечение у меня такое, даже садовника не держу, сам по нему работаю. А укусы… ну, могло накусать и в поместье, комары тут не редкость.

Нашёл объяснение и успокоился.— День третий.

Нож висит в кабинете. Я велел прибить его к стене над камином, как трофей. Трофей, ага. Скорее я его трофей, ужас полный.

Сегодня во сне я стоял в храме. Вокруг громоздились каменные чудовища — змеи с перьями, ягуары с человеческими глазами, черепа с высунутыми языками-ножами. А перед ними стоял вождь. Тот самый, которого я убил. Живой, молчаливый. Грудь его была залита кровью, но он улыбался. Улыбался мне, как старому другу.

Проснулся от того, что жена трясла меня за плечо. Донья Эльвира была испугана. Сказала, что я говорил во сне на каком-то непонятном языке. Кричал что-то страшное.

Я рассмеялся и успокоил её. Сказал, что приснился кошмар, ну а язык… В Новой Испании наслушался дикарей, вот и мерещится всякое. Она ушла, но смотрела на меня с тревогой.

Я и сам на себя смотрел бы с тревогой, если бы видел со стороны.— День четвёртый.

Я запер нож в сундук. Обил сундук железом, запер на три замка, ключи положил под подушку.

Утром нож висел на стене в кабинете. Сундук был заперт. Ключи лежали под подушкой.

Во сне я снова стоял на пирамиде. Нож был в моей руке. Внизу ревела толпа — тысячи лиц, раскрашенных в синий и белый, глаза, полные веры и ужаса. Они требовали жертвы.

Рядом со мной стоял связанный человек в доспехах, конкистадор. Он что-то кричал на кастильском, но я не понимал ни слова. Язык казался чужим, ненужным.

Я поднял нож к небу и воззвал к какому-то Уицилопочтли. Попросил принять эту жертву. Голос звучал словно не мой.

Я вонзил нож.

Проснулся от боли в ладони. На ней был свежий порез — тонкий, ровный, как от обсидиана.

Я долго смотрел на кровь. Потом перевязал руку и пошёл в кабинет.

Нож висел на стене. Был очень обескуражен, проверил ключи. Смотрю, а они на месте, открываю сундук ими — А там и нету ничего.— День пятый.

Я перестал понимать, где кончается сон и начинается явь.

Сегодня во сне я был в ацтекском городе. Не на пирамиде, а на площади. Видел испанцев — несколько солдат и переводчик. Они говорили с вождём, обещали золото, ткани, диковинные вещи из Старого Света. Улыбались, хлопали по плечу.

Но я видел их насквозь. Я знал, что они задумали. Обман. Предательство. Рабство.

Нож в моей руке начал гореть. Буквально — жёг ладонь, требуя действия. Я хотел броситься на них, но…

Проснулся.

Я стоял посреди коридора, босиком и в ночной рубашке. В руке был зажат нож.

Вокруг стояли слуги. Смотрели на меня с ужасом. Один из них, старый Педро, перекрестился и прошептал: «Сеньор… вы говорили на том языке… страшном…».

Я велел им разойтись. Сказал, что лунатизм, что в детстве тоже ходил. Они ушли, но я знаю — они не верят.

Я сам себе не верю.— День шестой.

Сны больше не кончаются. Они просто перетекают в реальность, как река в реку.

Я закрываю глаза — я в ацтекском городе. Открываю — я в поместье. Но город уже здесь, за окнами. Я вижу, как пирамида вырастает из-за деревьев в саду. Моя жена проходит мимо, но я вижу на ней перья. Мои дети смеются, но смех их похож на крик обезьян.

Сегодня во сне на город напали испанцы. Они врывались в дома, убивали, жгли храмы. Ярость поднялась во мне — глубокая, древняя, чужая. И одновременно своя. Самая моя.

Я бросился на них с ножом.

Я убивал одного за другим. Нож входил легко, как в масло. Крики становились ближе, знакомее. Они кричали моё имя — «Алонсо! Алонсо, одумайся!» — но я не понимал, почему они зовут меня чужим именем. Я отвечал им на ацтекском. Требовал, чтобы они убирались с моей земли.

Кроме ярости к захватчикам, не было ничего. Ни страха. Ни сомнения. Только нож и кровь.

А когда я пришёл в сознание, остолбенел. Что я наделал, господи. Пути назад уже нет, меня казнят, надеюсь, этот дикарь подавится, так как после содеянного всё равно я жить не буду, меня казнят. Записки оставлю для инквизиции, надеюсь, она разберётся с этим ножом. Прощайте.

Эпилог.

(Из протокола расследования Святой Инквизиции).

На рассвете седьмого дня в поместье дона Алонсо де Варгаса были обнаружены тела его супруги доньи Эльвиры, двоих детей и четверых слуг. Смерть наступила в результате глубоких резаных ран шеи, нанесённых, предположительно, обсидиановым ножом, найденным в руке дона Алонсо.

Двери и окна поместья были заперты изнутри. Следов взлома или проникновения посторонних не обнаружено. На полу в некоторых комнатах найдены следы высохшей грязи, не свойственной данной местности.

Дон Алонсо де Варгас лежал среди тел. На его шее также имелась глубокая рана, нанесённая тем же оружием. Предположительно, после содеянного покончил с собой. Выражение лица его было спокойным.

Все убитые, включая самого дона Алонсо, имели на телах следы укусов насекомых, не встречающихся в Испании, но характерных для тропических регионов Новой Испании. Происхождение этих следов не поддаётся объяснению.