Проклятие Миктлантекутли

Я не боялся. В моей руке был тот самый нож. Он вёл меня.

Проснувшись, я обнаружил под ногтями землю. А на теле — укусы насекомых. Несколько красных точек на шее, на запястьях, как после москитов в джунглях.

Я вспомнил, что накануне работал в саду, кусты пересаживал. Увлечение у меня такое, даже садовника не держу, сам по нему работаю. А укусы… ну, могло накусать и в поместье, комары тут не редкость.

Нашёл объяснение и успокоился.— День третий.

Нож висит в кабинете. Я велел прибить его к стене над камином, как трофей. Трофей, ага. Скорее я его трофей, ужас полный.

Сегодня во сне я стоял в храме. Вокруг громоздились каменные чудовища — змеи с перьями, ягуары с человеческими глазами, черепа с высунутыми языками-ножами. А перед ними стоял вождь. Тот самый, которого я убил. Живой, молчаливый. Грудь его была залита кровью, но он улыбался. Улыбался мне, как старому другу.

Проснулся от того, что жена трясла меня за плечо. Донья Эльвира была испугана. Сказала, что я говорил во сне на каком-то непонятном языке. Кричал что-то страшное.

Я рассмеялся и успокоил её. Сказал, что приснился кошмар, ну а язык… В Новой Испании наслушался дикарей, вот и мерещится всякое. Она ушла, но смотрела на меня с тревогой.

Я и сам на себя смотрел бы с тревогой, если бы видел со стороны.— День четвёртый.

Я запер нож в сундук. Обил сундук железом, запер на три замка, ключи положил под подушку.

Утром нож висел на стене в кабинете. Сундук был заперт. Ключи лежали под подушкой.

Во сне я снова стоял на пирамиде. Нож был в моей руке. Внизу ревела толпа — тысячи лиц, раскрашенных в синий и белый, глаза, полные веры и ужаса. Они требовали жертвы.

Рядом со мной стоял связанный человек в доспехах, конкистадор. Он что-то кричал на кастильском, но я не понимал ни слова. Язык казался чужим, ненужным.

Я поднял нож к небу и воззвал к какому-то Уицилопочтли. Попросил принять эту жертву. Голос звучал словно не мой.

Я вонзил нож.

Проснулся от боли в ладони. На ней был свежий порез — тонкий, ровный, как от обсидиана.

Я долго смотрел на кровь. Потом перевязал руку и пошёл в кабинет.

Нож висел на стене. Был очень обескуражен, проверил ключи. Смотрю, а они на месте, открываю сундук ими — А там и нету ничего.— День пятый.

Я перестал понимать, где кончается сон и начинается явь.

Сегодня во сне я был в ацтекском городе. Не на пирамиде, а на площади. Видел испанцев — несколько солдат и переводчик. Они говорили с вождём, обещали золото, ткани, диковинные вещи из Старого Света. Улыбались, хлопали по плечу.

Но я видел их насквозь. Я знал, что они задумали. Обман. Предательство. Рабство.

Нож в моей руке начал гореть. Буквально — жёг ладонь, требуя действия. Я хотел броситься на них, но…

Проснулся.

Я стоял посреди коридора, босиком и в ночной рубашке. В руке был зажат нож.

Вокруг стояли слуги. Смотрели на меня с ужасом. Один из них, старый Педро, перекрестился и прошептал: «Сеньор… вы говорили на том языке… страшном…».

Я велел им разойтись. Сказал, что лунатизм, что в детстве тоже ходил. Они ушли, но я знаю — они не верят.

Я сам себе не верю.— День шестой.

Сны больше не кончаются. Они просто перетекают в реальность, как река в реку.

Я закрываю глаза — я в ацтекском городе. Открываю — я в поместье. Но город уже здесь, за окнами. Я вижу, как пирамида вырастает из-за деревьев в саду. Моя жена проходит мимо, но я вижу на ней перья. Мои дети смеются, но смех их похож на крик обезьян.

Сегодня во сне на город напали испанцы. Они врывались в дома, убивали, жгли храмы. Ярость поднялась во мне — глубокая, древняя, чужая. И одновременно своя. Самая моя.

Я бросился на них с ножом.

Я убивал одного за другим. Нож входил легко, как в масло. Крики становились ближе, знакомее. Они кричали моё имя — «Алонсо! Алонсо, одумайся!» — но я не понимал, почему они зовут меня чужим именем. Я отвечал им на ацтекском. Требовал, чтобы они убирались с моей земли.

Кроме ярости к захватчикам, не было ничего. Ни страха. Ни сомнения. Только нож и кровь.

А когда я пришёл в сознание, остолбенел. Что я наделал, господи. Пути назад уже нет, меня казнят, надеюсь, этот дикарь подавится, так как после содеянного всё равно я жить не буду, меня казнят. Записки оставлю для инквизиции, надеюсь, она разберётся с этим ножом. Прощайте.

Эпилог.

(Из протокола расследования Святой Инквизиции).

На рассвете седьмого дня в поместье дона Алонсо де Варгаса были обнаружены тела его супруги доньи Эльвиры, двоих детей и четверых слуг. Смерть наступила в результате глубоких резаных ран шеи, нанесённых, предположительно, обсидиановым ножом, найденным в руке дона Алонсо.

Двери и окна поместья были заперты изнутри.