Фандом: Гарри Поттер. Все мы знаем Поттера, как спасителя магического мира и героя-одиночку. Но почему-то напрочь забываем о том, что он, в первую очередь, подросток со своими переживаниями и желаниями. Что, если совершенно внезапно одним из таких вот его желаний стала лучшая подруга? И сможет ли подростковая похоть, порожденная разбушевавшимися гормонами, перерасти в нечто большее?
404 мин, 12 сек 16274
Гермиона укусила его за нижнюю губу — чувствительно, почти больно, вырывая неконтролируемое рычание. Хотелось броситься на нее и терзать своими поцелуями до тех пор, пока она не попросит о пощаде, но Гарри сдерживался, из последних сил сдерживался, не позволяя своим рукам сползать ниже тонкой талии.
— Как же ты… упоительна… — прохрипел он в приоткрытый рот, запуская дрожащую руку в густые каштановые кудри. О да, его трясло, колотило от возбуждения, которое уже затапливало разум, скручивая всё внутри. В ответ Гермиона лишь выдохнула, снова впуская его в свой рот. И это было что-то невообразивое, нереальное, сказочно-прекрасное, раздирающее на кусочки и вновь собирающее из этих кусочков более совершенного Гарри Поттера, наполненного этим чувством…
И вдруг… Его пронзило невыносимо сильное, просто огромное желание поделиться этим с Гермионой, отдать ей часть того, что плескалось в груди. Он потянулся к маленькому уху, скрытому волнами волос.
— Я люблю тебя… — он сам едва услышал собственный шепот. Гермиона вздрогнула в его руках, но Гарри прижался лбом к ее щеке, сжал руки на теле, как будто боялся, что она может исчезнуть прямо сейчас. Ее ладошка переместилась с шеи в его волосы. Губы легко коснулись закрытых глаз. И Гарри почувствовал, что ему уже не страшно.
— Гермиона… Ох, да я ведь всегда любил тебя, ты знаешь. Но сейчас я понимаю… Это что-то другое… Я люблю тебя иначе, как никогда не любил раньше. И это волшебно.
Гермиона всхлипнула. Гарри резко отстранился, однако на её лице не было слез, на нем по-прежнему мерцала легкая улыбка. Её ладонь снова легла на щеку Гарри, прошлась по успевшей выступить к вечеру щетине. Она ответила еще одним поцелуем. Нежным — нежнее, глубже, чем все предыдущие, проникающим в самое сердце. И это было громче слов, больше всех возможных слов, которые она могла бы сказать. У Гарри перехватило дыхание от мысли: «Его девочка. Только его!»
Он оторвал Гермиону от двери, прижал к себе, одновременно с этим снимая и откидывая очки на стоящий рядом стол. Затем вдавился успевшим стать твердым членом в ее тело. Она почувствовала, подалась вперед, осторожно, до гребаных мурашек по всему телу целуя его в шею. И у него больше не осталось сил, стало слишком мало того, что уже было. Аккуратно развернувшись, он подтолкнул Гермиону к дивану, поймав и тут же отбросив сторону слабое сомнение, промелькнувшее на ее лице. Он просто слизнул его, в очередной раз позволив своим губам коснуться ее губ, щек, глаз.
— Все нормально, я не стану делать того, чего ты не позволишь.
Было просто чертовски важно пробормотать это сбивчивое объяснение, пока он опускал ее на мягкие диванные подушки, пока сам опускался на колени между ее ног. Она не сопротивлялась, расслабилась, обхватила руками его плечи, двинула выше — к шее, волосам, порождая новые волны мурашек. В этом можно было утонуть, и Гарри с превеликим удовольствием захлебывался в ощущениях.
На секунду отстранился, чтобы насладиться ее лицом, на котором уже не было смущения, на котором читалось желание, пусть робкое, пусть такое несвойственное обычной Гермионе. «Прежней Гермионе», — мысленно поправил он себя.
— Что? — ну вот, опять смутилась. — Почему ты так смотришь?
— Любуюсь тобой. — Гарри улыбнулся, погладил девушку по залитой соблазнительным румянцем щеке. Он почувствовал, как его покидает животное возбуждение, мешающее думать, чувствовать, и уступает место чему-то иному, более невесомому, растекающемуся по всему телу, а не концентрирующемуся в паху.
Губы Гермионы. Они едва заметно дрогнули, позвали Гарри, и он подарил им очередной поцелуй: медленный, тягучий, усиливающий то чувство, которое захватывало его. Скользнул на скулу, к уху. Обвел языком хрящ, обтянутый бархатной кожей. Спустился к шее — Гермиона застонала, чуть подаваясь к нему. Руки Гарри приняли это движение без участия мозга, заскользили по ногам, по внутренней стороне бедер, туда, где они сходились, срывая еще один стон, — громче, требовательней. Пальцы Гермионы, до этого перебиравшие его волосы, напряглись, она потянула одну из непослушных прядок, заставляя Гарри откинуть голову. Она рваным движением пробежалась по его губам — он успел лизнуть подушечки — и опустила дрожащую ладонь на грудь. Легонько провела ногтями, как будто проверяла: как он на это отреагирует. Гарри зарычал. Ему хотелось, чтобы она вонзила в него ногти, разодрала грудную клетку, ибо то, что его переполняло, было уже слишком огромным!
Его руки двинулись дальше, глубже, пальцы нащупали влажную ткань. Ох, такая мокрая! Снова влажная, абсолютно влажная, сочащаяся своей неконтролируемой сексуальностью! Гермиона закрыла глаза, сильнее надавливая твердыми ногтями на его солнечное сплетение в тот момент, когда пальцы Гарри скользнули под тонкую полоску трусов, погружаясь в блаженное, густое безумие. Он четко ощутил, что от одного касания ее мокрых складок позвоночник пронзает разряд, отдающийся в мозгу, взрывающий там все к чертям, лишая его рассудка. И это было поистине великолепно.
— Как же ты… упоительна… — прохрипел он в приоткрытый рот, запуская дрожащую руку в густые каштановые кудри. О да, его трясло, колотило от возбуждения, которое уже затапливало разум, скручивая всё внутри. В ответ Гермиона лишь выдохнула, снова впуская его в свой рот. И это было что-то невообразивое, нереальное, сказочно-прекрасное, раздирающее на кусочки и вновь собирающее из этих кусочков более совершенного Гарри Поттера, наполненного этим чувством…
И вдруг… Его пронзило невыносимо сильное, просто огромное желание поделиться этим с Гермионой, отдать ей часть того, что плескалось в груди. Он потянулся к маленькому уху, скрытому волнами волос.
— Я люблю тебя… — он сам едва услышал собственный шепот. Гермиона вздрогнула в его руках, но Гарри прижался лбом к ее щеке, сжал руки на теле, как будто боялся, что она может исчезнуть прямо сейчас. Ее ладошка переместилась с шеи в его волосы. Губы легко коснулись закрытых глаз. И Гарри почувствовал, что ему уже не страшно.
— Гермиона… Ох, да я ведь всегда любил тебя, ты знаешь. Но сейчас я понимаю… Это что-то другое… Я люблю тебя иначе, как никогда не любил раньше. И это волшебно.
Гермиона всхлипнула. Гарри резко отстранился, однако на её лице не было слез, на нем по-прежнему мерцала легкая улыбка. Её ладонь снова легла на щеку Гарри, прошлась по успевшей выступить к вечеру щетине. Она ответила еще одним поцелуем. Нежным — нежнее, глубже, чем все предыдущие, проникающим в самое сердце. И это было громче слов, больше всех возможных слов, которые она могла бы сказать. У Гарри перехватило дыхание от мысли: «Его девочка. Только его!»
Он оторвал Гермиону от двери, прижал к себе, одновременно с этим снимая и откидывая очки на стоящий рядом стол. Затем вдавился успевшим стать твердым членом в ее тело. Она почувствовала, подалась вперед, осторожно, до гребаных мурашек по всему телу целуя его в шею. И у него больше не осталось сил, стало слишком мало того, что уже было. Аккуратно развернувшись, он подтолкнул Гермиону к дивану, поймав и тут же отбросив сторону слабое сомнение, промелькнувшее на ее лице. Он просто слизнул его, в очередной раз позволив своим губам коснуться ее губ, щек, глаз.
— Все нормально, я не стану делать того, чего ты не позволишь.
Было просто чертовски важно пробормотать это сбивчивое объяснение, пока он опускал ее на мягкие диванные подушки, пока сам опускался на колени между ее ног. Она не сопротивлялась, расслабилась, обхватила руками его плечи, двинула выше — к шее, волосам, порождая новые волны мурашек. В этом можно было утонуть, и Гарри с превеликим удовольствием захлебывался в ощущениях.
На секунду отстранился, чтобы насладиться ее лицом, на котором уже не было смущения, на котором читалось желание, пусть робкое, пусть такое несвойственное обычной Гермионе. «Прежней Гермионе», — мысленно поправил он себя.
— Что? — ну вот, опять смутилась. — Почему ты так смотришь?
— Любуюсь тобой. — Гарри улыбнулся, погладил девушку по залитой соблазнительным румянцем щеке. Он почувствовал, как его покидает животное возбуждение, мешающее думать, чувствовать, и уступает место чему-то иному, более невесомому, растекающемуся по всему телу, а не концентрирующемуся в паху.
Губы Гермионы. Они едва заметно дрогнули, позвали Гарри, и он подарил им очередной поцелуй: медленный, тягучий, усиливающий то чувство, которое захватывало его. Скользнул на скулу, к уху. Обвел языком хрящ, обтянутый бархатной кожей. Спустился к шее — Гермиона застонала, чуть подаваясь к нему. Руки Гарри приняли это движение без участия мозга, заскользили по ногам, по внутренней стороне бедер, туда, где они сходились, срывая еще один стон, — громче, требовательней. Пальцы Гермионы, до этого перебиравшие его волосы, напряглись, она потянула одну из непослушных прядок, заставляя Гарри откинуть голову. Она рваным движением пробежалась по его губам — он успел лизнуть подушечки — и опустила дрожащую ладонь на грудь. Легонько провела ногтями, как будто проверяла: как он на это отреагирует. Гарри зарычал. Ему хотелось, чтобы она вонзила в него ногти, разодрала грудную клетку, ибо то, что его переполняло, было уже слишком огромным!
Его руки двинулись дальше, глубже, пальцы нащупали влажную ткань. Ох, такая мокрая! Снова влажная, абсолютно влажная, сочащаяся своей неконтролируемой сексуальностью! Гермиона закрыла глаза, сильнее надавливая твердыми ногтями на его солнечное сплетение в тот момент, когда пальцы Гарри скользнули под тонкую полоску трусов, погружаясь в блаженное, густое безумие. Он четко ощутил, что от одного касания ее мокрых складок позвоночник пронзает разряд, отдающийся в мозгу, взрывающий там все к чертям, лишая его рассудка. И это было поистине великолепно.
Страница 96 из 110
