Путь Белославы или Ночь под присмотром

— Было тут село, Лесовкой называлось, я с села того. Приехали, уж в каком году не упомню, к нам… все красивые, на конях чёрных в шапках меховых с рогами, все при оружии да такие правильные, что девки все с ума посходили. — Неожиданно завелась рассказывать Белослава. Видимо накипело, хоть и в бездушном то теле, раз уж и рассказывать сама всё стала. — Приветили их родители наши, в домах поселили своих, по комнате каждому дали, пили до пьяна, да спать легли, а они… Они ночью как обезумели, повырезали всех, а деревню спалили дотла. Я одна спряталась, но с зарёй нашли у оврага, догнали да к столбу первому кандалами прибили, видишь, мясо одно? — Она показала на ноги, на которых я и раньше заметил растёртую до мяса кожу. — А сами уехали, только следы на земле оставили.

— А кто они были то?

— Да кто же их знает теперь, почитай не одна сотня лет уж прошла…

— Чего?

— Я там долго тогда просидела, сил не было почти, думала, помру, ан нет, ноги исхудали, так что с кандалов сами повыскакивали. И помчалась я тогда к первому дому и всё съела что нашла, так чуть с брюхом полным и не померла, а жаль. Потом, оклемалась как, стала по другим домам ходить, только не нашла никого. Пусто было! Разревелась, да в лес побежала, а там все, все кого знала, любила кого, мёртвые уже на ветках висят еловых. Сам видел, небось? — Я кивнул, а перед глазами снова вспыхнула картина с повешенными. — Думал, показалось, да? Я тоже так подумал сначала, креститься истово начала, да только не пропадало видении никуда, и стала я к ним подходить, а они все, все до единого мёртвые и стар и млад. Они даже, кто в домах сгорел и тех повесили туда. — Рассказ становился всё более жутким. — А меня, девку молодую, оставили… Белославой меня звали, не соврала я тебе…

— А как же ты со мной говорила, когда до ручья довела, были же у тебя глаза и зубы были?

— Могу иногда такое делать, да только теперь всё реже и не так долго, облик то свой исчез уже давно.

«Без колдовства тут все-таки не обошлось» — думал я.

— А потом разревелась как дикая, да в церковь нашу побежала, в эту то есть, да тут со страху сама себя и… — на мгновение Белослава замолчала, но тут же продолжила. — Жить не хотелось, думала, пропади всё пропадом, да грех тяжкий и совершила, в храме то Божьем. Нож под сердце всадила, а утром проснулась, как ни в чём не бывало. Смотрю, нет ножа, и зоря в храм пробивается, обрадовалась сначала, думала, приснилось всё, да только напрасно радовалась. Все там и весели, одна я живёхонькая, хоть и не очень. Есть совсем не хотелось, холодно всё время было, даже на солнце. Думала снять всех да земле придать, не получилось только, сил не хватило с верёвок посымать, тяжёлые все, мужики особенно. Так их там и оставила.

— А как же они там не истлели все, раз давно живёшь так? — Спросил я.

— Как же не истлели, истлели, конечно. Все прахом осыпались и телеса и одёжа, сами с верёвок то и попадали, а там их землёй в три дня занесло.

— Как, занесло?

— А вот так, сама в толк взять не могла, месяца не прошло, как все в землю ушли, да только теперь призраками ходят, да на ветках висят, будто вчерась повешали. Потом пришла бабка одна в село, а я её встретила, с горя рассказала всё, а та только головой покачала и всё, как будто не раз видела такое. Разрыдалась я тогда ещё сильнее да последние слёзы и выплакала, бабка же рассказала что ведьма она и, убив себя горем этим, да ещё и в церкви, обрекла я себя же. Душу в воздух выпустила, а тело с разумом на муки уготовила. — Белослава замолчала, а я смотрел в её пустые глазницы, было уже не так страшно, но легче атмосфера не становилась. — Бабка то ушла тогда, только перед уходом сундучок дола, а в нём спица серебра металла, да сказала, что коли избавить и разум хочу от мира этого, то надобно убить девять людей невинных спицей этой, крови, с неё не смывая, да помучив их сначала. Долго я тогда сундук этот руками не трогала, а время летело неделя за год, а зимой одной к ручью пошла и смотрю, нет глаз, испугалась… Посмотрела ещё раз и вроде на месте всё, но не надолго, через минуту опять пропали, стала руками щупать, нет их, но видно всё. Ужас схватил, да скрутил как верёвку. Тогда и решила, что коли забредёт в лес кто, спицею бабкиной и убью, не могла я так жить. Рубаху сшила себе, как на мёртвую, да и стала вокруг села бродить. Долго не было никого, да только всё равно нашла первого и заколола, второй с третьим вместе пришёл, тоже убила и остальных, а страху то на них, сколько пред смертью нагнала… — эти слова она произнесла с воистину безумной улыбкой. — И как убью, слышу, сила во мне, будто разорвёт сейчас изнутри. Так и с тобой думала, будет, ан нет, изворотливый оказался.

— Вот значит, почему сразу не убила… — Прошептал я. — И как живётся то теперь, не боишься из мира то исчезнуть, куда попадёшь то, как убьёшь всех?

— А там уж куда попаду, там и останусь, забота не твоя.

— Ну, раз так, то придётся тебе сидеть здесь, пока смерть сама не соизволит тебя навестить, а когда это будет… Ой, думаю не скоро.