Проснувшись и открыв глаза, Альфред, прежде всего, увидел своё отражение в зеркале, которое стояло напротив его кровати. Почему-то он этого отражения испугался; показалось ему, что какой-то другой, незнакомый человек смотрит на него.
150 мин, 21 сек 19815
— Как же ты, а точнее твой создатель, шёл здесь один. Ведь дело тоже было ночью. И не важно, что тогда не шёл дождь, мне кажется, что это место всегда такое жуткое. Когда ты один, всегда и страшнее и тяжелее. И если бы не было сейчас тебя рядом, то я бы всё-таки не выдержала, убежала бы…
— Ему придавала силы цель, которую он помнил, ради которой он и сошёл в ад. А вот я этой цели не помню, — ответил Альфред.
Обогнув угол барака, они увидели здание, которое и было крематорием.
— Оно живое. Оно смотрит на нас, — дрожащим голосом прошептала Елена.
И ей действительно чудилось, что чёрные окна крематория, это пустые глазницы, в которых всё же таилась чуждая людям жизнь. И это неведомое, злое, вовсе не радо было их вторжению.
В порывах ветра двигалась, то раскрываясь, то закрываясь массивная дверь. А скрипела она так пронзительно, словно это кричала что-то. Но когда Альфред и Елена приблизились к ней, то дверь окончательно, с гневным воплем захлопнулась.
Альфред ухватился обеими руками за дверную ручку и тут же, вскрикнув, отшатнулся.
— Что случилось? — спросила Елена.
— Она ледяная, холоднее льда. Теперь я почти своих ладоней не чувствую. Но надо же открывать…
И Альфред решительно бросился к бараку, через несколько секунд уже вернулся, неся в руках тонкую железную скобу. Елена выкрикнула, едва сдерживая слёзы:
— Я тебя прошу — не отходи от меня. Я не могу оставаться здесь одна. Всё кажется, что сейчас кто-то броситься на меня и вырвет мне сердце…
— Привыкай к ужасу! Впереди, кроме него ничего нет! Или всё-таки возвратись в город! — с каким-то даже озлоблением выкрикнул Альфред (возможно, это тёмное место так на него действовало).
— Куда же я возвращусь? Я ведь не дойду, умру в этой темноте. У меня сердце остановиться от страха, — и тут же зашептала быстро. — Ах, прости меня, Альфред, ведь я же вызвалась тебе помощницей быть, а только мешаю своими страхами и слабостями.
Альфред подсунул скобу под ледяную ручку двери, и из всех сил дёрнул. Дверь распахнулась, за ней, как и следовало ожидать, стояла непроглядная чернота. В эту черноту им предстояло идти.
— Хотя бы фонарик взяли, — вздохнула Елена. — Ну да ладно — теперь уже поздно сожалеть. Будем пробираться во мраке.
Но, когда они сделали первый шаг внутрь крематория, то из корзинки вновь выглянула Баронесса. Кошка вытянула свои когти, и оказалось, что запечатлённые на них руны пылают багровым светом. Руны двигались, словно черви извивались. Смотреть на них было неприятно, но они давали достаточно света, чтобы они увидели и смогли обойти большую дыру в полу, в которую сверху срывались крупные капли, и гулко хлопали где-то глубоко внизу. Заметили они и бетонную груду, образовавшуюся там, где обвалилась стена. Из этой груды, словно копья торчали железные прутья.
Потом они шли по коридору, на которых ещё сохранилась штукатурка, но штукатурка эта дрожала и качалась, словно наполовину содранные обои, по ней постоянно текли, похожие на кровавые слёзы капли.
Альфред произнёс:
— Вот по этому коридору вели обречённых на сожжение. Жертвы были раздеты, измучены, некоторые не могли самостоятельно передвигаться, и их несли или тащили волоком по полу…
— Пожалуйста, не рассказывай об этом, — попросила Елена. — Здесь и так слишком мрачно.
— Но ведь я говорю правду. Мы приближаемся к топке.
Но вот перед ними оказалась ещё одна дверь. Массивная и ржавая — она казалась непреступной. Но когда Альфред толкнул её ладонью, она неожиданно легко распахнулась.
Багровые свечение когтей Баронессы ещё усилилось, но всё же оно было ещё не достаточно ярким, чтобы осветить всё то обширное помещение, в которое они вошли. Откуда-то сверху свешивались, и со звоном вздрагивали, несколько цепей. Ещё виднелись какие-то столы, тумбы, разломанные стулья — многие из этих вещей были сломаны, валялись на полу…
А впереди тёмным чудовищем нависала печь.
Вдруг Елена вскрикнула, и, выронив корзину, зажала уши. Она согнулась и тихо плакала.
— Что такое? — спросил Альфред.
— Я сейчас услышала вопль. Словно бы сотня голосов вскрикнула в агонии. Так громко, так отчётливо. Они здесь. Альфред, они смотрят на нас…
Альфред обнял её за плечи и молвил:
— Тех, кому принадлежали услышанные тобой голоса, уже давно нет в живых. Но ад близко. Пойдём же…
И они пошли вперёд.
Корзину подбирать не стали, потому что Баронесса выскочила из неё, и побежала перед ними, высвечивая багровым свечением своих коготков дорогу, и многочисленные трещины на полу, из которых, как мнилось, вот-вот вырвутся огненные всполохи ада, и мученические стоны.
Но вот они подошли вплотную к печи. Баронесса вскочила на конвейер, по которому сгружали в огонь жертвы. Вот и дверь — чёрная, тоже растрескавшаяся, сколько же человеческой боли впитала она в себя!
Альфред весь сжался, напрягся, и, ожидая услышать такой же вопль как и Елена, распахнул и эту дверцу. Вопля он не услышал, и только пронзительный скрежет эхом пошёл гулять под сводами, которых не было видно.
— Ему придавала силы цель, которую он помнил, ради которой он и сошёл в ад. А вот я этой цели не помню, — ответил Альфред.
Обогнув угол барака, они увидели здание, которое и было крематорием.
— Оно живое. Оно смотрит на нас, — дрожащим голосом прошептала Елена.
И ей действительно чудилось, что чёрные окна крематория, это пустые глазницы, в которых всё же таилась чуждая людям жизнь. И это неведомое, злое, вовсе не радо было их вторжению.
В порывах ветра двигалась, то раскрываясь, то закрываясь массивная дверь. А скрипела она так пронзительно, словно это кричала что-то. Но когда Альфред и Елена приблизились к ней, то дверь окончательно, с гневным воплем захлопнулась.
Альфред ухватился обеими руками за дверную ручку и тут же, вскрикнув, отшатнулся.
— Что случилось? — спросила Елена.
— Она ледяная, холоднее льда. Теперь я почти своих ладоней не чувствую. Но надо же открывать…
И Альфред решительно бросился к бараку, через несколько секунд уже вернулся, неся в руках тонкую железную скобу. Елена выкрикнула, едва сдерживая слёзы:
— Я тебя прошу — не отходи от меня. Я не могу оставаться здесь одна. Всё кажется, что сейчас кто-то броситься на меня и вырвет мне сердце…
— Привыкай к ужасу! Впереди, кроме него ничего нет! Или всё-таки возвратись в город! — с каким-то даже озлоблением выкрикнул Альфред (возможно, это тёмное место так на него действовало).
— Куда же я возвращусь? Я ведь не дойду, умру в этой темноте. У меня сердце остановиться от страха, — и тут же зашептала быстро. — Ах, прости меня, Альфред, ведь я же вызвалась тебе помощницей быть, а только мешаю своими страхами и слабостями.
Альфред подсунул скобу под ледяную ручку двери, и из всех сил дёрнул. Дверь распахнулась, за ней, как и следовало ожидать, стояла непроглядная чернота. В эту черноту им предстояло идти.
— Хотя бы фонарик взяли, — вздохнула Елена. — Ну да ладно — теперь уже поздно сожалеть. Будем пробираться во мраке.
Но, когда они сделали первый шаг внутрь крематория, то из корзинки вновь выглянула Баронесса. Кошка вытянула свои когти, и оказалось, что запечатлённые на них руны пылают багровым светом. Руны двигались, словно черви извивались. Смотреть на них было неприятно, но они давали достаточно света, чтобы они увидели и смогли обойти большую дыру в полу, в которую сверху срывались крупные капли, и гулко хлопали где-то глубоко внизу. Заметили они и бетонную груду, образовавшуюся там, где обвалилась стена. Из этой груды, словно копья торчали железные прутья.
Потом они шли по коридору, на которых ещё сохранилась штукатурка, но штукатурка эта дрожала и качалась, словно наполовину содранные обои, по ней постоянно текли, похожие на кровавые слёзы капли.
Альфред произнёс:
— Вот по этому коридору вели обречённых на сожжение. Жертвы были раздеты, измучены, некоторые не могли самостоятельно передвигаться, и их несли или тащили волоком по полу…
— Пожалуйста, не рассказывай об этом, — попросила Елена. — Здесь и так слишком мрачно.
— Но ведь я говорю правду. Мы приближаемся к топке.
Но вот перед ними оказалась ещё одна дверь. Массивная и ржавая — она казалась непреступной. Но когда Альфред толкнул её ладонью, она неожиданно легко распахнулась.
Багровые свечение когтей Баронессы ещё усилилось, но всё же оно было ещё не достаточно ярким, чтобы осветить всё то обширное помещение, в которое они вошли. Откуда-то сверху свешивались, и со звоном вздрагивали, несколько цепей. Ещё виднелись какие-то столы, тумбы, разломанные стулья — многие из этих вещей были сломаны, валялись на полу…
А впереди тёмным чудовищем нависала печь.
Вдруг Елена вскрикнула, и, выронив корзину, зажала уши. Она согнулась и тихо плакала.
— Что такое? — спросил Альфред.
— Я сейчас услышала вопль. Словно бы сотня голосов вскрикнула в агонии. Так громко, так отчётливо. Они здесь. Альфред, они смотрят на нас…
Альфред обнял её за плечи и молвил:
— Тех, кому принадлежали услышанные тобой голоса, уже давно нет в живых. Но ад близко. Пойдём же…
И они пошли вперёд.
Корзину подбирать не стали, потому что Баронесса выскочила из неё, и побежала перед ними, высвечивая багровым свечением своих коготков дорогу, и многочисленные трещины на полу, из которых, как мнилось, вот-вот вырвутся огненные всполохи ада, и мученические стоны.
Но вот они подошли вплотную к печи. Баронесса вскочила на конвейер, по которому сгружали в огонь жертвы. Вот и дверь — чёрная, тоже растрескавшаяся, сколько же человеческой боли впитала она в себя!
Альфред весь сжался, напрягся, и, ожидая услышать такой же вопль как и Елена, распахнул и эту дверцу. Вопля он не услышал, и только пронзительный скрежет эхом пошёл гулять под сводами, которых не было видно.
Страница 19 из 40
