Пути кошачьи

— Там… И тяжело закашлявшись. Её отчаянный жест заставил меня вспомнить об оставшихся внутри людях, я осторожно разжал руки и бросился назад, намереваясь вынести стольких, скольких смогу. Однако первым мне под ноги попался Маркиз, я кинулся за котом, опасаясь, что он задохнется — и оказался на лестнице. Обернувшись, я увидел закрытую решётку, а выбежав на улицу — ровную стену, затянутую буйными джунглями неподвижных, чёрных в лунном свете плетей плюща.

Моя чудесная незнакомка тоже исчезла, и мне оставалось только надеяться, что здоровье её не пострадало, и что я ещё увижу её. А также, что кто-то подоспел на помощь оставшимся в гараже людям — хотя, признаться, я чувствовал глухое раздражение при мысли о том, что их пагубное пристрастие могло стоить жизни моему прекрасному видению. Пожар — вот о чём меня пытался предупредить Дюмон: сам он, видимо, ничего не смог сделать или просто испугался… Мысли о ней настолько занимали меня, что несколько дней я провёл как лунатик, мало интересуясь происходящим вокруг. Из этого отрешённого состояния меня вывел цветочный горшок, пролетевший на расстоянии вытянутой руки и разбившийся о дно огромного мусорного бака. Я очнулся и понял, что стою под домом, а наверху квартирная хозяйка вытягивает руки с новым снарядом.

— Что вы делаете?! — воскликнул я.

— О, простите, я вас не заметила, — испугалась она.

— Я выбрасываю эти ужасные горшки. Здесь жила моя тётка. Старуха на днях умерла, и я могу наконец избавиться от её балконной оранжереи и сдать этот этаж. Кстати, если хотите, можете переехать сюда.

«Какая такая тётка?» — едва не спросил я. Потом вспомнил, в каком доме живу, и решил ничему не удивляться.

— Благодарю, но меня устраивает нынешняя квартира, — сухо ответил я.

— Однако, если цветы вам не нужны, я заберу их.

— Пожалуйста, — пожала плечами мадам Дютри.

— Поднимайтесь, дверь открыта.

На втором этаже оказалось чисто, светло и уютно; следующие полчаса я был занят размещением растений на своей лестничной площадке. Когда я выносил уже последний горшок, взгляд мой упал на пожелтевшую фотографию, стоящую на комоде поверх кружевной салфетки тонкой работы. И сердце моё замерло: со снимка глядела моя незнакомка, а на коленях у неё — ошибки быть не могло — с гордостью восседал Маркиз.

— Кто это? — выдохнул я, услышав шаги хозяйки.

— Это она, моя тётка, — ответила она.

— Тут она ещё до падения. Потом-то она долго не могла сидеть, не то что ходить, и с тех пор часто болела.

— Она вышла замуж?

— Нет, что вы, — фыркнула хозяйка.

— Кому нужна такая жена… А прожила столько лет! И всё это время я вынуждены была ухаживать за ней и за её цветником… Одно мучение такая жизнь… Моя мать вон умерла рано… хотя моя мать сама виновата, — и она со вздохом отвернулась.

Только тем огорчением, что я испытал при этом разговоре, можно объяснить следующий жест: я схватил рамку и спрятал её под рубашку, и лишь затем осознал, что творю. Но мысль вернуть украденное так и не посетила мою голову.

Найдя место для последнего цветка, я опустился на верхнюю ступеньку, тяжело опёрся спиной о стену и достал фотографию.

Что же это?! Неужели я спас её лишь для того, чтобы она влачила подобное тягостное существование? О, такая несправедливость вполне в духе мироздания! Но нет, я не собираюсь сдаваться, я должен увидеть её снова, я должен всё исправить!

Но кончился отпуск, и вновь меня затянула рутина; глядя вечерами на её портрет, переживая вновь и вновь краткие, но волнующие минуты нашей встречи и сожалея о том, что завершилась она прежде, чем мы смогли перемолвиться хотя бы парою слов, я не сразу осознал другую потерю: исчез Маркиз. Страшнее всего было подумать, что он погиб в том пожаре, приведя меня к хозяйке, однако эта самая горькая возможность была и самой вероятной.

Я вскакивал на каждый шорох, однако раз за разом это оказывались голуби либо моё разыгравшееся воображение. Пока однажды, душной сентябрьской ночью, в которую я оставил окно открытым, не случилось то, чего я давно уже подспудно боялся: по пути ко мне Маркиз сорвался с карниза.

Я очнулся от раздирающего слух скрежета когтей по металлу и от короткого кошачьего вскрика; мгновенно угадав, что произошло, я бросился к окну. Белое тельце словно светилось на фоне поросших травой камней внизу; отчаянно надеясь, что он успел перевернуться в воздухе и упал на лапы, я поспешил на улицу. Спустившись, я увидел, что кот идёт мне навстречу, но вид у него был неважный. Я аккуратно взял его на руки и отнёс наверх, устроив в кровати на свёрнутом удобно одеяле. Когда Маркиз не отказался от принесённого блюдца сметаны, я вздохнул с облегчением: похоже, мой друг отделался испугом. Я сидел рядом, пока он не заснул, затем выключил свет и расположился на любезно оставленной половине кровати.