Работа над ошибками

— Он был гением, — рассказчик развел руками. — Одиноким гением, отвергнутым людьми. Он жил глубоко-глубоко под Оперой, за широким подземным озером совсем один. Иногда он выходил наверх, но люди поражали его своей глупостью, невежеством, бессмысленной злостью. И Призрак не видел причин, почему бы ему, гению, не быть жестоким со всем этим сбродом.

Впрочем, не со всеми Призрак был жесток. Иногда он помогал тем талантам, которым по каким-либо причинам не давали ходу. Но и старался свергнуть тех, кто, по его мнению, занимал свою должность незаслуженно. Так, например, ему очень не нравилась прима Оперы, ее первое сопрано.

— Разве она плохо пела? — нахмурилась Кристин.

— Она пела не то чтобы плохо, — подбирая слова, отвечал Эрик, — она пела… бездушно. Идеально — как прекрасно настроенный музыкальный инструмент; но в ее пении не было души.

— Как в моем? — плечи девушки печально опустились.

— Нет! Нет, милая моя девочка. Ваша душа еще просто спит, утомленная жизненными невзгодами. Та же прима просто была бездушна — то ли потеряла ее, прорываясь наверх, то ли вовсе решила когда-то, что без души ей будет спокойнее.

Итак, первое сопрано не устраивало Призрака Оперы, — продолжал Эрик. — Однако поначалу он не видел, кем его можно было бы заменить. И вот однажды он услышал, как поет одна маленькая девочка. Девочка из хора — казалось бы, ничего особенного. Десятки раз Призрак слышал, как она лепечет что-то своим тоненьким голоском — такая же, как и другие девочки. Но в тот раз он услышал, как она поет одна, в часовне. Девочка пела не для публики, бедная сирота пела для своего умершего отца. И пусть ее голосок оставался все таким же тонким и неровным, за ним Призрак разглядел прекрасную светлую душу. Он понял, что это дитя — алмаз, и если ему хватит терпения огранить это чудо, оно засияет множеством ярких граней.

— И он вышел к ней? — рот Кристин приоткрылся, будто так слушать было удобнее.

— Нет, — Эрик покачал головой. — Я не сказал: Призрак был ужасен. Чудовище, от которого шарахались и мужчины с крепкими нервами — чего уж говорить о столь юном и трепетном создании? Но природа, будто извиняясь за то страшное уродство, которым наделила Призрака, наградила его прекрасным голосом.

— Он пел для нее? — догадалась девушка.

— О да… — Эрик до боли сцепил пальцы. — А потом она пела ему. Бедное дитя полюбило волшебный голос и мечтало петь вместе с ним. Но для этого надо было учиться — и видит бог, как эта девочка старалась! Она была прилежной и послушной ученицей. И даже если что-то не получалось, она повторяла нужные пассажи вновь и вновь. Призрак очень гордился своей ученицей.

И вот однажды он решил, что настало время показать свое дивное творение — а он уже привык чувствовать себя Пигмалионом, сотворившим прекрасную Галатею — свету. Конечно, обучение еще не было завершено — по его меркам, ведь он смотрел с точки зрения идеала. Но обывателям, завсегдатаям оперы и этого должно было хватить.

Призрак все устроил, и в тот вечер его певчая птичка вышла на сцену в первой своей главной роли. Вчерашняя девочка из хора стояла теперь в свете лучей в роскошном платье и волшебным голосом дарила всей Опере свою душу.

Кристин уже не перебивала, она, затаив дыхание, внимала повествованию.

— Но день триумфа маленького ангела стал началом горестей несчастного Призрака, — голос Эрика едва заметно дрогнул, будто переживая мучительную боль. — Дело в том, что эта девочка в детстве дружила с одним мальчиком. Дочка музыканта и сын аристократа — их пути вскорости разошлись. Они выросли, вряд ли часто вспоминая друг друга. Но в тот день их судьбы снова встретились: он оказался новым покровителем Оперы, а она воссияла новой звездой.

По закону жанра, этот аристократ был молод, хорош собой и сказочно богат. Утром он прошел мимо маленькой хористки, даже не заметив ее, но вечером был покорен поющим ангелом. К услугам этого баловня судьбы были все женщины мира — но он возжелал отнять у бедного одинокого Призрака его единственное сокровище.

Эрик немного помолчал, из-под ресниц наблюдая за реакцией Кристин. К его удивлению, на глазах девушки выступили слезы. Пауза затянулась, и m-lle Даае рискнула спросить:

— И… что же было дальше?

— Дальше… — Эрик вздохнул. — Призрак не хотел ее отпускать. Одно за другим он совершал безумства. «Призрак разбушевался», шептались в Опере. Он унижал и убивал. Он обезумел от отчаянья. Он почти перестал скрываться. Он был настроен бороться до конца.

Но, — здесь Эрик печально усмехнулся, — и наш аристократ не собирался сдаваться. Чтобы такой, как он — и вдруг уступил девушку призраку из глубин Оперы? Да ни за что на свете!

— А… она? — Кристин сама подалась вперед, заинтригованная рассказом. Эрик помолчал.