Рассыпая пепел

— И мы целовались? — уточнил он на всякий случай.

— К чему ты клонишь? — лукаво спросила Гермиона, а её рука недвусмысленно соскользнула Гарри под халат.

Смелость этой руки навела Гарри на одну счастливую мысль, которую он тут же озвучил:

— Мы ведь занимались этим раньше, да?

— Ох, Гарри Поттер, какие странные пути ты выбираешь для прелюдии, — с улыбкой заметила Гермиона и повалила Гарри на диван, а потом запрыгнула сверху, как дикая кошка.

Это было неожиданно, внезапно и похоже на издёвку, словно тот, кто глумился над Гарри эти три дня, вдруг решил обрушить ему на голову целую гору льда, дабы посмотреть, что будет. Гарри застеснялся и зажался — не каждый день на тебя, полуголого, прыгает лучшая подруга с такими очевидными намерениями. Хуже всего то, что она является девушкой твоего лучшего друга.

Гермиона приподнялась на локтях и недоумённо спросила:

— Что с тобой?

— Я… Не могу.

Конечно, он не мог. Это же Гермиона! Да, она привлекательная, и сегодня целовала его, а вчера, то есть почти вчера, он обещал помочь ей в щекотливом деле, но, когда дошло до этого самого «дела», Гарри почувствовал себя свиньёй. Гермиона ведь не виновата, что кто-то решил так по-дурацки изменить реальность!

— А, — разочарованно произнесла она и села рядом.

Чёрт, Гермиона ведь доверяет ему, как никому другому, и что теперь — воспользоваться её странным состоянием? Возможно, она просто не осознаёт, что делает: то ли это заклятье, то ли временное помешательство, массовое, по всей вероятности, но так нельзя. Нельзя!

Гермиона меж тем сделала такое, из-за чего глаза Гарри полезли на лоб: запустила руку ему под халат и стала исследовать причинное место.

— А, по-моему, вполне даже можешь, — резюмировала она, добившись предсказуемого эффекта.

«О Мерлин! — в панике подумал Гарри. — Как я буду смотреть в глаза Рону?»

Но потом он решил, что всё это не имеет значения, и нельзя отказываться от подарков судьбы, которая, видимо, окончательно свихнулась. Вскоре он вообще перестал анализировать превратности фортуны, потому что стало не до того. Он вывернулся на диване, подмял под себя Гермиону, та послушно раздвинула ноги. В своей податливости она была необыкновенно, волшебно красивой. Гарри стал расстёгивать блузку, медленно, стыдливо; боясь, что Гермиона вдруг опомнится и оттолкнёт его. Но она блаженно прикрыла глаза, явно получая удовольствие от каждого касания, каждой мимолётной ласки, на которую Гарри осмеливался, каждой освобождённой пуговички. К моменту, когда все они оказались расстёгнуты, Гарри окончательно набрался духу и распахнул блузку. Под ней обнаружился лифчик, который пробыл помехой недолго. А затем, при виде обнажённой женской груди, Гарри просто перестал терзаться посторонними мыслями: о Роне и своём вероятном предательстве, и ещё о том, что в другой реальности Гермиона вряд ли позволила бы ему сделать то, к чему вот уже несколько минут призывал его самый древний инстинкт.

Гермиону, по-видимому, не устроил такой умеренный темп разоблачения, она стала судорожно расстёгивать джинсы, а потом умопомрачительными движениями изящного тела выскользнула из них и предстала перед Гарри абсолютно нагой.

Банный халат, ставший слишком жарким, скоропостижно полетел на пол, и Гарри забыл обо всём на свете. Душа его пела «Аллилуйю», тело блаженствовало в нарастающем ритме, а беспокойный рот сливался с нежными губами в жарких, неистовых поцелуях.

Рон его точно не простит. Никогда. Да и чёрт с ним!

Позже они лежали, тесно прижавшись друг к другу на узком диване, и время от времени целовались. У совести есть противное свойство портить людям минуты блаженства, и в перерывах между поцелуями Гарри сокрушался о том, как дурно поступил. Но в паузах между неприятными мыслями он допускал, что, появись у него вторая возможность, он вряд ли стал бы сопротивляться. И оказался прав, потому что, когда, спустя час, эта возможность ему представилась, совесть просто онемела, видимо, от негодования. А к третьей возможности — вообще куда-то запропастилась.

Изнурённая любовной схваткой, с припухшими от поцелуев губами и растрёпанными волосами, Гермиона расслабленно лежала на постели, а Гарри, немного растерянный, но совершенно счастливый, разглядывал её. Неужели всё это случилось на самом деле? Не веря себе, он касался утомлённого его ласками тела, вновь и вновь целовал безвольно открытый рот, Гермиона лениво отвечала, почти засыпая, а Гарри никак не мог насытиться, ведь завтра, вполне вероятно, всё снова изменится, и Гермиона уже никогда не будет такой — нежной, смелой и… голой. Нет, она, конечно, будет, но уже с другим…

Гарри тяжело вздохнул. Если безумный эксперимент, в который его поместили, завтра закончится, то было бы здорово, чтобы именно этот вариант двадцать первого сентября воплотился в жизнь. Он готов отсидеть в тюрьме ещё множество дней, лишь бы в итоге Гермиона так прекрасно и самозабвенно любила его.