Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать

— Ты — самое дорогое, что у меня есть. Я ждал тебя всю жизнь. Тебе было лет тринадцать, когда ты сломал руку в трех местах, и она два месяца болела. И у меня тоже болела рука, и мне хотелось тебя найти и как-то помочь, но я не мог, конечно. А в шестнадцать тебя избили, наверное. Синяки по всему телу, трещины в ребрах, сотрясение. Меня даже в больницу клали и успокоительными пичкали, потому что я все время порывался к тебе бежать, куда-то на юг, и говорил всем, что тебе больно. У меня-то синяков и переломов не было, только отголоски того, что происходило с тобой. А теперь ты предлагаешь мне что с тобой сделать? Изнасиловать? Заставить уволиться, посадить под замок и каждый год требовать от тебя по ребенку? При условии, что я чувствую все, что с тобой происходит? Не знаю, я, наверное, смогу, если тебе будет хотеться именно этого, но вряд ли. И…

Он встряхивается и поднимается на ноги:

— Пожалуйста, не выходи никуда, ладно? Следом за нами приехала куча байкеров. Я понимаю, что ты можешь их всех уложить, но… Если тебе не трудно, не высовывайся. Я могу за тебя умереть и, возможно, даже хочу, если тебе так будет легче, но… Я скоро вернусь, в общем. Добуду нам что-нибудь на ужин.

Последние слова он говорит уже от двери, закрывает ее за собой и уходит.

Гейб смотрит на ее грязноватый пластик, потом на пол, потом на собственные руки, потом встает и идет к окну.

Джек не врал. Если он не умеет притворяться, конечно. Но обострившееся неизвестно что утверждает, что не умеет.

Только его слова, как и слова Станислава, все равно никак не укладываются в голове.

Как так?

Гейбу всю жизнь рассказывали, что судьба омеги — это дождаться альфу и потом ему подчиняться. И что это великое счастье. И если альфа тебя бьет и насилует, то это твоя вина, и тебе нужно быть внимательнее и ласковее, и тогда все наладится.

Так говорили родители, соседи, социальные работники в школе, люди на улице, ученые во всяких передачах, такое печатали в брошюрах для омег, так писали в книгах, и в них же огромной радостью считался альфа, который раз в году спрашивал своего омегу, не хочется ли тому бутербродика. Ответ роли не играл, и реакция на него тоже, одного того, что альфа спросил, должно было хватить для оргазма.

А еще говорили, что омеге полагается быть небольшим, нежным, ласковым, добрым и безответным. Любить мужа и детей, вылизывать дом и не лезть туда, где взрослые люди занимаются серьезными делами.

Гейб вырос с этими мыслями и этими знаниями и всю жизнь стремился доказать всему миру, что он не нежный и не ласковый и имеет полное право на все блага и привилегии, несмотря на то, что он омега.

У него получалось, сначала в школе, потом в армии — да везде. Его жалели. Его спрашивали, неужели он делает это все потому, что он такой большой и страшный и боится, что альфа, даже истинный, от него сбежит? Этим же пытались уязвить его те, кому он умудрялся перейти дорогу.

И еще он всю жизнь знал, что пошлет «своего» альфу куда подальше, как только тот появится.

Не удалось, несмотря на все страхи и убеждения, — не удастся и сейчас, это Гейб прекрасно понимает.

Хотя… Гейб даже не пробовал послать его нормально, так, как до него посылал весь мир. Жестко, зло, раз за разом указывая, куда тем, кто в нем сомневается, нужно радостно и с плясками идти.

Воспитателям, утверждавшим, что омеге положено играть с куклами, в крайнем случае с детскими кухнями. Гейб из принципа лез на горки, заборы и всякие сложные снаряды, дрался и устраивал гадости тем, кто считал, что омежку можно обидеть. Не его одного: доставалась и тем, кто обижал других омег, так что к выпуску из школы у Гейба было много врагов, но еще больше друзей.

Учителям, которые снисходительно рекомендовали ему выбрать танцы — ха! — и экономику, а не физику и математику. Гейб сдал выпускные экзамены лучше всех в классе и получил приглашения от нескольких университетов, но пошел в армию. Тоже назло всем. Ну ему и самому хотелось научиться стрелять и драться профессионально.

Сержантам в армии, ржавшим и оравшим: «Омега в спецназе, всех убьет сковородкой, бойтесь!» Гейб, конечно, может убить кого-нибудь сковородкой, не особо напрягаясь. Но это не имеет никакого отношения к его полу.

Другим солдатам, отчего-то считавшим, что он, несмотря на умения и размеры, слабенький и готов дать каждому. Ну… в чем-то они были правы, Гейб с удовольствием давал им по роже кулаками, мебелью и ногами, если так не доходило.

Так было всегда и так должно было остаться. Он, один, самый сильный и пробивной.

Он выживал в горячих точках, словами, а не кулаками отговорил какого-то шейха на нем жениться вот прямо здесь, получил людей под начало, стал первым омегой — командиром отряда, дослужился до звания капитана — и все это потому, что никогда не сдавался. Даже когда было совсем плохо, даже когда все были против него, он все равно шел дальше.

Так почему сейчас он готов рухнуть на спину и прикрывать голову руками, чтобы, если будут бить, уберечься от следов на лице?