Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
270 мин, 22 сек 15444
Почему он вообще считает, что Джек сумеет его заставить?
Почему ни разу за все время после их первой встречи Гейб не подумал о том, что может спокойно дать ему в рожу ногой и добавить для профилактики? И что сломать его не так легко, как какого-нибудь худенького, тоненького мальчика? И запереть где-то практически нереально? Да и изнасиловать крайне сложно?
Он же военный — почему он об этом забыл?
Почему поехал безропотно в отпуск, хотя мог бы послать всех сразу, а отдать ему прямой приказ отдыхать с Джеком полковник просто не имел права?
Гейб не понимает, честно, совсем не понимает, почему сдался, даже толком не повоевав, хотя именно воевать он умеет лучше всего на свете.
Возможно, потому, что ему с детства твердили, что ни фига у него не получится и судьба у него такая, подчиняться и готовить мужу кашки на завтрак. И он с перепугу забыл, что всем назло у него всегда и все получалось.
Страх проходит окончательно и бесповоротно, вместо него где-то в солнечном сплетении зарождается злой азарт: посмотрим, кто об кого обломает зубы, дорогой альфа.
Джек, ака дорогой альфа, долго не показывается. Так долго, что Гейб начинает беспокоиться, и облегченно выдыхает, когда тот все же выходит из здания и решительно направляется куда-то к корпусу администрации. Там же была какая-то жральня, ага.
Ну и отлично — не хватало спасать его от тех самых кошмарных байкеров.
И трахаться хотелось из-за приближающейся течки. Док, к которому Гейб помчался, когда понял, что зависает на запахе Джека, предупреждал, что так и будет. Что он не сможет сопротивляться, если Джек во время течки будет рядом. И даже сам полезет, лишь бы трахнули.
Никакого Джека рядом еще с утра не планировалось.
Его можно спокойно оставить где-нибудь в Майами и провести течку в компании самого себя. Или вибратора, если станет невмоготу, но последнее вряд ли случится, если убрать из окружения раздражающий фактор.
И потом совсем удалить этот самый фактор из своей жизни. Перевестись самому, если Джек не отстанет. Вынудить его уйти в другую часть или вообще из армии. Вбить в него, если понадобится, простую мысль о том, что Гейб не его собственность и не намерен ею становиться. Что Джек, несмотря на общественное мнение и прочие мерзости, не имеет на него никаких прав и все свои желания может себе засунуть куда угодно.
Забавно только то, что Джек вовсе не похож на человека, который собирается кого-нибудь ломать. Еще забавнее то, что Гейбу хочется ему поверить.
Но это течка и гормоны, и это пройдет.
Гейб отходит от окна, когда Джек пропадает из виду, тщательно осматривает номер, находит в холодильнике паршивенькое пиво и пока оставляет его там. Потом идет мыться и долго, с удовольствием, стоит под горячей водой, с потом смывая с себя остатки страха и сомненией. Заворачивается в полотенце, которого едва хватает, чтобы прикрыть все стратегически важное, заходит в комнату и натыкается на Джека, почему-то крайне довольного жизнью. Улыбающегося, хитро щурящегося, с ходу облизавшего Гейба жадным, голодным и многообещающим взглядом.
— Таким, — говорит ему Джек, склонив голову к плечу, — ты нравишься мне гораздо больше. На ужин буррито, ничего приличнее там не было, а пиво, сказали, есть в номере. В крайнем случае можно будет заказать.
Гейб не уточняет, что именно привело Джека в восторг, кивком благодарит за еду и усаживается за стол, упираясь в столешницу локтями.
Джек вытаскивает пиво и плюхается на соседний стул, выдает Гейбу его порцию, продолжая улыбаться, как будто увидел что-то очень приятное и никак не может про это забыть.
Он все же смешной, этот великий альфа Джек, человек-пожалуйста-поверь-мне. И война с ним выйдет интересной, главное, в середине нее не вспомнить, что Гейб обязан его бояться.
Но вряд ли это еще раз придет ему в голову. Очень вряд ли.
Он выныривает из очередного недокошмара, укладывает на лицо подушку и печально вздыхает. На улице орут, кто-то смеется, кто-то стонет, где-то далеко играет музыка, а отголоски мутного, тяжелого сна не дают уснуть снова.
Зато Джеку нормально, он дрыхнет на своем диване и даже слегка похрапывает, за что Гейб готов удушить его на месте. Он адски устал, минувшие сутки были нелегкими, но отдохнуть не получается, а надо бы.
Завтра им тоже ехать весь день, Гейб совсем не мечтает просидеть всю дорогу на пассажирском сиденье, но, невыспавшегося, его никто не пустит за руль. Правильно, в общем-то, так что нужно спать.
Хрен там. Вопли снаружи становятся громче, стоны все пошлее, причем явно мужские стоны, хоть и высокие, полные не пойми чего. Гейб переворачивается на живот, потом на бок, потом на спину, замучено вздыхает, встает попить — и на полпути обратно сворачивает не к кровати, а к Джеку. Заваливается ему под бок, забирается под одеяло, обнимает, и его тут же обнимают в ответ. Укладывают удобнее, не просыпаясь, удовлетворенно вздыхают, гладят, даже чмокают в макушку, как маленького, но это он осознает уже сквозь навалившийся сон без сновидений.
Просыпается Гейб один.
Что обидно.
Но ожидаемо.
Почему ни разу за все время после их первой встречи Гейб не подумал о том, что может спокойно дать ему в рожу ногой и добавить для профилактики? И что сломать его не так легко, как какого-нибудь худенького, тоненького мальчика? И запереть где-то практически нереально? Да и изнасиловать крайне сложно?
Он же военный — почему он об этом забыл?
Почему поехал безропотно в отпуск, хотя мог бы послать всех сразу, а отдать ему прямой приказ отдыхать с Джеком полковник просто не имел права?
Гейб не понимает, честно, совсем не понимает, почему сдался, даже толком не повоевав, хотя именно воевать он умеет лучше всего на свете.
Возможно, потому, что ему с детства твердили, что ни фига у него не получится и судьба у него такая, подчиняться и готовить мужу кашки на завтрак. И он с перепугу забыл, что всем назло у него всегда и все получалось.
Страх проходит окончательно и бесповоротно, вместо него где-то в солнечном сплетении зарождается злой азарт: посмотрим, кто об кого обломает зубы, дорогой альфа.
Джек, ака дорогой альфа, долго не показывается. Так долго, что Гейб начинает беспокоиться, и облегченно выдыхает, когда тот все же выходит из здания и решительно направляется куда-то к корпусу администрации. Там же была какая-то жральня, ага.
Ну и отлично — не хватало спасать его от тех самых кошмарных байкеров.
И трахаться хотелось из-за приближающейся течки. Док, к которому Гейб помчался, когда понял, что зависает на запахе Джека, предупреждал, что так и будет. Что он не сможет сопротивляться, если Джек во время течки будет рядом. И даже сам полезет, лишь бы трахнули.
Никакого Джека рядом еще с утра не планировалось.
Его можно спокойно оставить где-нибудь в Майами и провести течку в компании самого себя. Или вибратора, если станет невмоготу, но последнее вряд ли случится, если убрать из окружения раздражающий фактор.
И потом совсем удалить этот самый фактор из своей жизни. Перевестись самому, если Джек не отстанет. Вынудить его уйти в другую часть или вообще из армии. Вбить в него, если понадобится, простую мысль о том, что Гейб не его собственность и не намерен ею становиться. Что Джек, несмотря на общественное мнение и прочие мерзости, не имеет на него никаких прав и все свои желания может себе засунуть куда угодно.
Забавно только то, что Джек вовсе не похож на человека, который собирается кого-нибудь ломать. Еще забавнее то, что Гейбу хочется ему поверить.
Но это течка и гормоны, и это пройдет.
Гейб отходит от окна, когда Джек пропадает из виду, тщательно осматривает номер, находит в холодильнике паршивенькое пиво и пока оставляет его там. Потом идет мыться и долго, с удовольствием, стоит под горячей водой, с потом смывая с себя остатки страха и сомненией. Заворачивается в полотенце, которого едва хватает, чтобы прикрыть все стратегически важное, заходит в комнату и натыкается на Джека, почему-то крайне довольного жизнью. Улыбающегося, хитро щурящегося, с ходу облизавшего Гейба жадным, голодным и многообещающим взглядом.
— Таким, — говорит ему Джек, склонив голову к плечу, — ты нравишься мне гораздо больше. На ужин буррито, ничего приличнее там не было, а пиво, сказали, есть в номере. В крайнем случае можно будет заказать.
Гейб не уточняет, что именно привело Джека в восторг, кивком благодарит за еду и усаживается за стол, упираясь в столешницу локтями.
Джек вытаскивает пиво и плюхается на соседний стул, выдает Гейбу его порцию, продолжая улыбаться, как будто увидел что-то очень приятное и никак не может про это забыть.
Он все же смешной, этот великий альфа Джек, человек-пожалуйста-поверь-мне. И война с ним выйдет интересной, главное, в середине нее не вспомнить, что Гейб обязан его бояться.
Но вряд ли это еще раз придет ему в голову. Очень вряд ли.
Он выныривает из очередного недокошмара, укладывает на лицо подушку и печально вздыхает. На улице орут, кто-то смеется, кто-то стонет, где-то далеко играет музыка, а отголоски мутного, тяжелого сна не дают уснуть снова.
Зато Джеку нормально, он дрыхнет на своем диване и даже слегка похрапывает, за что Гейб готов удушить его на месте. Он адски устал, минувшие сутки были нелегкими, но отдохнуть не получается, а надо бы.
Завтра им тоже ехать весь день, Гейб совсем не мечтает просидеть всю дорогу на пассажирском сиденье, но, невыспавшегося, его никто не пустит за руль. Правильно, в общем-то, так что нужно спать.
Хрен там. Вопли снаружи становятся громче, стоны все пошлее, причем явно мужские стоны, хоть и высокие, полные не пойми чего. Гейб переворачивается на живот, потом на бок, потом на спину, замучено вздыхает, встает попить — и на полпути обратно сворачивает не к кровати, а к Джеку. Заваливается ему под бок, забирается под одеяло, обнимает, и его тут же обнимают в ответ. Укладывают удобнее, не просыпаясь, удовлетворенно вздыхают, гладят, даже чмокают в макушку, как маленького, но это он осознает уже сквозь навалившийся сон без сновидений.
Просыпается Гейб один.
Что обидно.
Но ожидаемо.
Страница 13 из 70
