Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
270 мин, 22 сек 15450
— Я все еще могу выбить им все зубы, — напоминает Джек и снова его целует. Шрамы, скулы, подбородок. Заставляет повернуть голову, трогает языком мочку уха, кожу за ним, уткнувшись в волосы носом, ведет губами по шее, нижней челюсти, губам. Касается кончиками пальцев бороды, как будто гладит котенка.
— И морда страшная, и борода. Не омега, а пиздец. Я бы к такому не подошел.
Вообще, Гейб тоже может выбить им все зубы, но для этого придется выбираться из обнимающих его рук, а вот этого совсем не хочется. Куда больше, чем какие-то чужие кретины, его вдруг начинает беспокоить другое: а что если и Джек считает, что он страшный, слишком большой и так далее?
Главное, не задумываться о том, откуда это беспокойство взялось.
— Смелые вы, однако. Омегу при альфе ругать. А если он вас бить начнет? Мальчик-то тоже крупный, сильный — смеется кто-то новый.
Остальные участники обсуждения смеются.
Джек вздыхает, продолжая вырисовывать языком одному ему известные узоры на шее Гейба.
Вроде как все в порядке, только ладонь из шорт перемещается на спину, под лопатку, и лежит там солидно, как броня.
Или не в порядке.
— Гейб, — зовет его Джек и отстраняется. Почувствовал его тревогу? Решил сказать что-нибудь гадкое? — Посмотри на меня.
Посмотреть приходится, пусть и не сразу. Но сложно отворачиваться и закрывать глаза, если учесть, что Джек обеими руками держит его за голову и гладит большими пальцами скулы. Это приятно и хорошо, и это вынуждает все же заглянуть ему в лицо.
Спокойное, довольное, почти счастливое лицо, лишь в глубине глаз мелькает что-то похожее на злость, но она, это почему-то понятно, имеет к Гейбу косвенное отношение.
— Тебя в самом деле беспокоят их слова? — тихо спрашивает Джек, убедившись, что Гейб его слушает. И хмурится, дождавшись неуверенного кивка.
— Я, сам видишь, несколько отличаюсь от остальных омег, Джек, — пожимает плечами Гейб, пытаясь понять, когда это снова стало важным. В последний раз собственные размеры волновали его лет в пятнадцать, когда он вдруг начал стремительно расти. Да и то тогда это радовало, а не огорчало.
Сейчас в груди застывает колючий комок обиды неизвестно на что. На природу, наверное, сделавшую его омегой, да еще и таким… Таким…
— Самым лучшим. — Джек, наверное, умеет читать его мысли. — Я люблю тебя всю свою жизнь. Всегда, с тех пор, как я научился понимать, что со мной происходит, я знал, что ты где-то есть, нужно только дождаться. И твоя внешность — примерно последнее, что меня интересовало, Гейб. Я даже никогда не думал о том, как ты выглядишь, все равно же не угадаю, да и это было неважно.
Гейб завороженно моргает, даже не пробуя осознать, как это, жить и знать, что где-то есть кто-то для тебя. Нет, он сам тоже знал, что Джек существует, но не ждал его и уж тем более не любил. И представлял, да, эдаким набором всех возможных альфаклише, накачанного, загорелого дебила, вечно мечтающего пожрать и потрахаться, работающего на какой-нибудь безденежной работе и требующего ухода за собой, как за королем.
— То, что ты красивый, — это приятный бонус, не более. Как и то, что ты большой, так что я могу обнять тебя и не бояться, что случайно причиню тебе боль. И то, что тебе двадцать семь, а не шестьдесят. Последнее было бы обидно, у нас осталось бы слишком мало времени, которое мы могли бы провести вместе. Но в действительности все это неважно, мое отношение к тебе не изменилось бы, если бы ты маленьким седым старичком. Поведение — да, потому что с кем-то худеньким и хрупким сложно делать то, что мне хочется сделать с тобой. Но не отношение. Я в любом случае любил бы тебя, заботился бы о тебе, защищал и был готов на все, чтобы ты был счастлив.
Звучит это жутко — сладко… — и странно. И такая зависимость от кого-то — это тоже жутко.
И странное ощущение собственной почти безграничной власти. Джек и в самом деле уйдет, если Гейб захочет.
Гейб не хочет, чтобы он уходил, но все равно говорит осторожно:
— Я не могу сказать о себе то же самое. Я никогда тебя не любил и не ждал, и тем более не мечтал сделать тебя счастливым.
— Я догадался. После того, как ты от меня сбежал, ну и потом тоже было вполне очевидно. Но это неважно. Пока ты жив и здоров, мне неважно абсолютно все.
— То есть если я захочу, чтобы ты ушел?
Джек кивает:
— Я уйду. Если ты на самом деле этого захочешь. Буду смотреть, как ты живешь с кем-то другим и трахаешься ним или с ней. Легко не будет, как и приятно. Но если это тебе нужно, то я готов.
Жуть. Полная и абсолютная жуть. Гейб не имеет ни малейшего желания оказаться на его месте, и даже представлять себе, что Джек, по идее, должен чувствовать, не желает. Потому что вот это страшно. Именно это, а не возможное запирание на кухне в компании пятнадцати детей.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — отвечает Гейб и обнимает его покрепче. — И чтобы умирал, тоже не хочу. Просто…
— И морда страшная, и борода. Не омега, а пиздец. Я бы к такому не подошел.
Вообще, Гейб тоже может выбить им все зубы, но для этого придется выбираться из обнимающих его рук, а вот этого совсем не хочется. Куда больше, чем какие-то чужие кретины, его вдруг начинает беспокоить другое: а что если и Джек считает, что он страшный, слишком большой и так далее?
Главное, не задумываться о том, откуда это беспокойство взялось.
— Смелые вы, однако. Омегу при альфе ругать. А если он вас бить начнет? Мальчик-то тоже крупный, сильный — смеется кто-то новый.
Остальные участники обсуждения смеются.
Джек вздыхает, продолжая вырисовывать языком одному ему известные узоры на шее Гейба.
Вроде как все в порядке, только ладонь из шорт перемещается на спину, под лопатку, и лежит там солидно, как броня.
Или не в порядке.
— Гейб, — зовет его Джек и отстраняется. Почувствовал его тревогу? Решил сказать что-нибудь гадкое? — Посмотри на меня.
Посмотреть приходится, пусть и не сразу. Но сложно отворачиваться и закрывать глаза, если учесть, что Джек обеими руками держит его за голову и гладит большими пальцами скулы. Это приятно и хорошо, и это вынуждает все же заглянуть ему в лицо.
Спокойное, довольное, почти счастливое лицо, лишь в глубине глаз мелькает что-то похожее на злость, но она, это почему-то понятно, имеет к Гейбу косвенное отношение.
— Тебя в самом деле беспокоят их слова? — тихо спрашивает Джек, убедившись, что Гейб его слушает. И хмурится, дождавшись неуверенного кивка.
— Я, сам видишь, несколько отличаюсь от остальных омег, Джек, — пожимает плечами Гейб, пытаясь понять, когда это снова стало важным. В последний раз собственные размеры волновали его лет в пятнадцать, когда он вдруг начал стремительно расти. Да и то тогда это радовало, а не огорчало.
Сейчас в груди застывает колючий комок обиды неизвестно на что. На природу, наверное, сделавшую его омегой, да еще и таким… Таким…
— Самым лучшим. — Джек, наверное, умеет читать его мысли. — Я люблю тебя всю свою жизнь. Всегда, с тех пор, как я научился понимать, что со мной происходит, я знал, что ты где-то есть, нужно только дождаться. И твоя внешность — примерно последнее, что меня интересовало, Гейб. Я даже никогда не думал о том, как ты выглядишь, все равно же не угадаю, да и это было неважно.
Гейб завороженно моргает, даже не пробуя осознать, как это, жить и знать, что где-то есть кто-то для тебя. Нет, он сам тоже знал, что Джек существует, но не ждал его и уж тем более не любил. И представлял, да, эдаким набором всех возможных альфаклише, накачанного, загорелого дебила, вечно мечтающего пожрать и потрахаться, работающего на какой-нибудь безденежной работе и требующего ухода за собой, как за королем.
— То, что ты красивый, — это приятный бонус, не более. Как и то, что ты большой, так что я могу обнять тебя и не бояться, что случайно причиню тебе боль. И то, что тебе двадцать семь, а не шестьдесят. Последнее было бы обидно, у нас осталось бы слишком мало времени, которое мы могли бы провести вместе. Но в действительности все это неважно, мое отношение к тебе не изменилось бы, если бы ты маленьким седым старичком. Поведение — да, потому что с кем-то худеньким и хрупким сложно делать то, что мне хочется сделать с тобой. Но не отношение. Я в любом случае любил бы тебя, заботился бы о тебе, защищал и был готов на все, чтобы ты был счастлив.
Звучит это жутко — сладко… — и странно. И такая зависимость от кого-то — это тоже жутко.
И странное ощущение собственной почти безграничной власти. Джек и в самом деле уйдет, если Гейб захочет.
Гейб не хочет, чтобы он уходил, но все равно говорит осторожно:
— Я не могу сказать о себе то же самое. Я никогда тебя не любил и не ждал, и тем более не мечтал сделать тебя счастливым.
— Я догадался. После того, как ты от меня сбежал, ну и потом тоже было вполне очевидно. Но это неважно. Пока ты жив и здоров, мне неважно абсолютно все.
— То есть если я захочу, чтобы ты ушел?
Джек кивает:
— Я уйду. Если ты на самом деле этого захочешь. Буду смотреть, как ты живешь с кем-то другим и трахаешься ним или с ней. Легко не будет, как и приятно. Но если это тебе нужно, то я готов.
Жуть. Полная и абсолютная жуть. Гейб не имеет ни малейшего желания оказаться на его месте, и даже представлять себе, что Джек, по идее, должен чувствовать, не желает. Потому что вот это страшно. Именно это, а не возможное запирание на кухне в компании пятнадцати детей.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — отвечает Гейб и обнимает его покрепче. — И чтобы умирал, тоже не хочу. Просто…
Страница 18 из 70
