Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
270 мин, 22 сек 15522
Осторожно, как хрупкую вазу, одной рукой, а второй гладит по лицу. Кончиками пальцев, едва касаясь, словно сомневается в том, что ему можно. И смотрит… Смотрит так, что Гейб закрывает глаза, не выдержав его взгляда. Тяжелого и виноватого одновременно, полного чего-то совершенно необъяснимого. Гейб не желает знать название всему этому, сейчас, во всяком случае.
Он подается к Джеку чуть ближе, поднимает голову и почему-то не дожидается поцелуя. Нормального, такого, какого хочется, жадного, голодного, после которого надо бежать к ближайшей постели, — ну или никуда не бежать, ограничившись полом.
Вместо этого Джек касается губами его опущенных век, скул, кончика носа, подбородка. И потом плавно опускается на колени, обнимает Гейба за бедра и утыкатся лицом ему живот.
— Прости меня, — глухо просит Джек. — За то, что тебе пришлось из-за меня пережить. И спасибо тебе за то, что ты сделал, чтобы меня спасти.
— Я не мог по-другому, ты же понимаешь, — качает головой Гейб и запускает пальцы ему в волосы. — Без тебя оно все не имело бы смысла.
— Это не отменяет того, что я обязан тебе жизнью, Гейб. И не знаю, как тебя отблагодарить.
Вообще, это прекрасный момент, чтобы требовать машину, шубу и что там еще положено требовать у виноватых со всех сторон мужей. Нужно бы оно все было кому-нибудь.
— Встань, — просит его Гейб и тянет за плечи вверх, заставляя подняться. — И пожалуйста, и да, я тебя прощаю, хотя хрен его знает, за что. Ты же не сам к ним пошел и не сам где-то прятался от меня почти полгода, правда?
— Не сам, — качает головой Джек. — Но ты же…
Он поднимает руку Гейба за запястье и показывает ему его же шрамы от укусов. С ними пришлось разбираться сразу же, как только Джек натянул штаны и обнаружил на Гейбе следы, подозрительно напоминающие метки.
— Ну да, я же. Тебе было хуже, у меня, сам знаешь, были только отголоски. И вообще, Джек, хватит. Ты ни в чем не виноват, а я соскучился. Пойдем уже куда-нибудь в сторону постели.
Джек слушается его беспрекословно — на кровати Гейб оказывается через три секунды, но успевает ошалело взвизгнуть, когда понимает, что его тащит по воздуху.
И потом Джек нависает над ним сверху, снова смотрит в лицо, выискивая что-то одному ему известное, кивает, наклоняется и целует — наконец-то именно так, как хотелось.
Гейб обнимает его за плечи, пошире раздвигая ноги, и думает, что все закончилось.
Все плохое закончилось здесь и сейчас, и дальше точно будет что-нибудь гадостное, но вдвоем они справятся.
Лучше, чем справлялись поодиночке.
Гейб дергает бровью, не поднимая головы от планшета:
— А придется.
Новый квартал для омег и альф на окраине Лос-Анджелеса еще только строится, а проблем с обеспечением безопасности уже выше головы. Например, вчерашние протесты имени омежьей свободы, устроенные людьми, живых омег в глаза не видевшими.
«Мы не дадим узаконить рабство заново!» — орали красные лозунги с плакатов. Гейб то ржал, то фейспалмил, то злился, то жалел, что Джека этим милым людям не покажешь. Жаль: он легко и просто разогнал бы этих… поборников справедливости, состоящих преимущественно из тех, кто когда-то рассказывал омегам о том, что альфы — фу. Ну и местами из тех, кто твердил, что фу — это именно омеги и что правильно их бьют.
Эти люди — все сразу — раздражают Гейба одним фактом своего существования.
— Ты не можешь меня заставить!
Джесси возмущается так, словно его собираются насиловать и бить, а не к врачу привели. Причем привели, потому что это у него гормональный сбой на фоне полного отрицания своего альфы.
Альфу, сурового и серьезного японца Ханзо, Гейбу жальче, чем собственного приемного ребенка номер два. Наверное, потому что ребенок жрет ему мозг, а альфа тихонько страдает в сторонке, временами жалуясь Джеку на жизнь.
— Могу, — возражает Гейб, рассматривая план квартала и прикидывая слабые места. В принципе, никакая особая опасность омегам и альфам не грозит, но жить со своими приятнее и привычнее, так что заборы, пропускной пункт и все остальное в квартале будут.
— Не можешь!
— Могу-могу. Джесси, не зли меня. Я не Джек и спокойно отнесу тебя в кабинет за шиворот, если понадобится.
— Я тогда пожалуюсь!
— Джеку?
Ответа на это Гейб не получает, что логично. Джеку можно жаловаться на кого угодно, но только не на него, и Джесси это прекрасно знает. Да и выпендривается, потому что боится. Но чем больше ему сочувствуют, тем более дурным он становится, так что Джека Гейб отправил с остальным детским садом на игровую площадку, а Джесси к врачу повел сам.
— Козел, — бурчит Джесси себе под нос, но Гейб все равно слышит.
Жалко, что ему даже подзатыльника не дашь: Джек, конечно, справится с суровым и серьезным японцем Ханзо, но лучше не начинать и не доводить бедолагу до спасения утопающих — простите, капризных и перепуганных омег.
Он подается к Джеку чуть ближе, поднимает голову и почему-то не дожидается поцелуя. Нормального, такого, какого хочется, жадного, голодного, после которого надо бежать к ближайшей постели, — ну или никуда не бежать, ограничившись полом.
Вместо этого Джек касается губами его опущенных век, скул, кончика носа, подбородка. И потом плавно опускается на колени, обнимает Гейба за бедра и утыкатся лицом ему живот.
— Прости меня, — глухо просит Джек. — За то, что тебе пришлось из-за меня пережить. И спасибо тебе за то, что ты сделал, чтобы меня спасти.
— Я не мог по-другому, ты же понимаешь, — качает головой Гейб и запускает пальцы ему в волосы. — Без тебя оно все не имело бы смысла.
— Это не отменяет того, что я обязан тебе жизнью, Гейб. И не знаю, как тебя отблагодарить.
Вообще, это прекрасный момент, чтобы требовать машину, шубу и что там еще положено требовать у виноватых со всех сторон мужей. Нужно бы оно все было кому-нибудь.
— Встань, — просит его Гейб и тянет за плечи вверх, заставляя подняться. — И пожалуйста, и да, я тебя прощаю, хотя хрен его знает, за что. Ты же не сам к ним пошел и не сам где-то прятался от меня почти полгода, правда?
— Не сам, — качает головой Джек. — Но ты же…
Он поднимает руку Гейба за запястье и показывает ему его же шрамы от укусов. С ними пришлось разбираться сразу же, как только Джек натянул штаны и обнаружил на Гейбе следы, подозрительно напоминающие метки.
— Ну да, я же. Тебе было хуже, у меня, сам знаешь, были только отголоски. И вообще, Джек, хватит. Ты ни в чем не виноват, а я соскучился. Пойдем уже куда-нибудь в сторону постели.
Джек слушается его беспрекословно — на кровати Гейб оказывается через три секунды, но успевает ошалело взвизгнуть, когда понимает, что его тащит по воздуху.
И потом Джек нависает над ним сверху, снова смотрит в лицо, выискивая что-то одному ему известное, кивает, наклоняется и целует — наконец-то именно так, как хотелось.
Гейб обнимает его за плечи, пошире раздвигая ноги, и думает, что все закончилось.
Все плохое закончилось здесь и сейчас, и дальше точно будет что-нибудь гадостное, но вдвоем они справятся.
Лучше, чем справлялись поодиночке.
Эпилог
— Но я не хочу! — в семьдесят шестой раз за последние три дня заявляет Джесси.Гейб дергает бровью, не поднимая головы от планшета:
— А придется.
Новый квартал для омег и альф на окраине Лос-Анджелеса еще только строится, а проблем с обеспечением безопасности уже выше головы. Например, вчерашние протесты имени омежьей свободы, устроенные людьми, живых омег в глаза не видевшими.
«Мы не дадим узаконить рабство заново!» — орали красные лозунги с плакатов. Гейб то ржал, то фейспалмил, то злился, то жалел, что Джека этим милым людям не покажешь. Жаль: он легко и просто разогнал бы этих… поборников справедливости, состоящих преимущественно из тех, кто когда-то рассказывал омегам о том, что альфы — фу. Ну и местами из тех, кто твердил, что фу — это именно омеги и что правильно их бьют.
Эти люди — все сразу — раздражают Гейба одним фактом своего существования.
— Ты не можешь меня заставить!
Джесси возмущается так, словно его собираются насиловать и бить, а не к врачу привели. Причем привели, потому что это у него гормональный сбой на фоне полного отрицания своего альфы.
Альфу, сурового и серьезного японца Ханзо, Гейбу жальче, чем собственного приемного ребенка номер два. Наверное, потому что ребенок жрет ему мозг, а альфа тихонько страдает в сторонке, временами жалуясь Джеку на жизнь.
— Могу, — возражает Гейб, рассматривая план квартала и прикидывая слабые места. В принципе, никакая особая опасность омегам и альфам не грозит, но жить со своими приятнее и привычнее, так что заборы, пропускной пункт и все остальное в квартале будут.
— Не можешь!
— Могу-могу. Джесси, не зли меня. Я не Джек и спокойно отнесу тебя в кабинет за шиворот, если понадобится.
— Я тогда пожалуюсь!
— Джеку?
Ответа на это Гейб не получает, что логично. Джеку можно жаловаться на кого угодно, но только не на него, и Джесси это прекрасно знает. Да и выпендривается, потому что боится. Но чем больше ему сочувствуют, тем более дурным он становится, так что Джека Гейб отправил с остальным детским садом на игровую площадку, а Джесси к врачу повел сам.
— Козел, — бурчит Джесси себе под нос, но Гейб все равно слышит.
Жалко, что ему даже подзатыльника не дашь: Джек, конечно, справится с суровым и серьезным японцем Ханзо, но лучше не начинать и не доводить бедолагу до спасения утопающих — простите, капризных и перепуганных омег.
Страница 67 из 70
