Ремиссия

Может, еще раз повезет. Ты надейся. Потому что медицина сейчас, как говорится, не всесильна, но и предсказать наверняка ни-чего тоже не можем, такие чудеса иной раз случаются… Бывает — все, умирает человек. А потом — р-р-раз! — и встает. И своими но-гами уходит.

Но потом возвращается… Они всегда возвращаются, да?

Ну… Почти. А все-таки — лишние полтора месяца жизни! А то и пол года! А бывает — вообще пять лет. У твоего-то ремиссии какие-то короткие. Врачи даже удивляются. Наступают внезапно, а длятся недолго…

Разговор прерывают крики, доносящиеся из палаты где-то в середине коридора. Хриплые, отрывистые крики, похожие на крики Олега.

Ой, побегу, — медсестра вскакивает и бежит к палате, из ко-торой доносятся крики.

Надя медленно поднимается, хочет войти в палату и не реша-ется.

Подходит к окну.

Медленно падает снег. Недалеко от окна, на больничной ал-лее, горит фонарь, отбрасывая на снег желтый свет. В этом свето-вом пятне маленький мальчик лепит крохотного снеговичка. У него такая же курточка и шапочка, как у Сережи. Он поднимает голову и… В какой-то момент Наде кажется, что это — Сережа. И тут же стекло запотевает. Она трет стекло ладонью, снова смотрит. Нет, это не Сережа. Это какой-то другой мальчик.

Надя отворачивается от окна и заходит в палату.

Парень-скандалист спит, широко раскрыв рот и хрипло дыша. Олег, наоборот, лежит, чуть повернув голову на подушке и вполне осмысленно смотрит на Надю.

Олежек! Милый…

Надя подходит, склоняется, целует его, гладит по небритой щеке.

Больно… Больно, Надя, — шепчет Олег. — Очень больно. Хуже… Не было так… Сейчас — хуже… Сил нет… Умереть бы скорее!

Олежек… Я… Я поговорю с врачом! — беспомощно лепечет Надя. — Может быть, какое-нибудь другое лекарство или…

Нет! Нет! — стонет, почти кричит Олег, принимаясь мотать головой на подушке. — Не поможет, ничего не поможет… Я знаю… Знаю, чего он хочет… Никого не осталось… Я бы отдал, но — никого… Только Сережа… И ты… А ты не нужна ему… Ты мне не родная… А Сережу… Не могу… Но так больно! Больно!

И Олег снова принимается кричать, мотая головой на подуш-ке. Надя оглядывается на парня на соседней койке — тот спит. Она берет руку Олега, ласково гладит. Олег мотает головой и кричит. Заглядывает медсестра.

Опять?

Не действует… Не помогает ему! — плачет Надя.

Привыкание… Что уж теперь! Ты уходи. При тебе ему только хуже.

Почему? Почему при мне — хуже?

Не знаю… Что-то психологическое. Без тебя он тоже кричит. Но — не так. Иди, иди… Тебя ребенок ждет. Нечего тебе попусту нервы трепать.

Надя послушно отпускает руку Олега, берет сапоги — с пола, пакет — со стула. Потом ставит сапоги и вынимает из пакета бу-тылку минеральной воды, пакет сока, несколько памперсов для ле-жачих больных, пачку салфеток… Раскладывает все это в тумбочке. Снова берет сапоги и выходит. Медсестра провожает ее до поста.

Тебе самой-то не надо чего… успокоительного? Может, ва-лерьяночки?

Нет, спасибо. Не помогает мне валерьяночка.

Могу что-нибудь посильнее…

Тогда я в метро засну. Спасибо, нет…

Ну, ладно. Ты… Отдохни завтра. Не приходи.

Спасибо, — еще раз шепчет Надя и уходит по коридору.

Надя, уже в сапогах, шубе и шапке, выходит из дверей корпу-са. Проходит по аллее. Мимо фонаря и крохотного снеговичка. Мальчика уже нет. Она оглядывается на темный корпус больницы и уходит по скрипящему снегу.

Олег лежит в полутемной палате. Соседи спят. Рот Олега ши-роко раскрыт, глаза почти вылезают из орбит. Он хрипло, обесси-лено стонет. По лбу катится пот. Стоны прерываются, Олег задыха-ется… Потом глубоко вдыхает, стискивает зубы… И шепчет:

Возьми… Вместо меня… Сережу! Сережу возьми! Сына мое-го… Возьми…

Олег снова мучительно закашливается, тяжело переводит ды-хание… Некоторое время лежит, зажмурившись и стиснув зубы. Потом снова вздыхает и открывает глаза. Медленно поднимает ру-ку, проводит по лицу, по груди, по животу… Снова вздыхает с об-легчением, глубоко, с наслаждением дышит, блаженно улыбается, продолжая оглаживать, ощупывать свое тело, словно убеждаясь в его целостности. Приподнимается на локтях, с улыбкой смотрит на больничное окно, где в темноте падает снег. Потом запрокидывает голову и издает страшный, звериный крик. И принимается рыдать, переворачивается на кровати, причем трубочка капельницы натяги-вается до предела, кусает подушку, молотит по ней кулаками, и плачет, и кричит, но уже не боль в его криках, а ярость.

Его соседи по палате просыпаются и испуганно на него смот-рят.

Вбегает медсестра. За ней — другая.

— Господи, опять он! — говорит вторая медсестра. — Хоть бы его скорее выписали!

Я ему еще волью, — бормочет первая. И исчезает.

Отвечать сама будешь или и меня приплетешь? — кричит ей вслед вторая.

Первая медсестра — та, которая утешала Надю — появляется в дверях со шприцем в руке. Подходит к Олегу, берет его за руку, решительно поднимает рукав и делает укол. Олег продолжает пла-кать. Потом утихает и засыпает, уткнувшись лицом в подушку.

Давай, перевернем его, а то еще задохнется, — говорит пер-вая медсестра.