Ремиссия

Лучше не трогай. А то опять орать начнет… Так — хоть не-много тишины!

А если задохнется?

Ему же лучше…

Первая медсестра мгновение колеблется — и кивает головой. Медсестры уходят.

Олег спит, уткнувшись в подушку.

За окном идет снег.

Квартира Говоровых.

В спальне Олег сидит на краю кровати, рядом со спящей На-дей. Надя выглядит измученной, словно неживой. На щеках — по-теки слез. Рядом, на тумбочке — стакан с водой и пачка таблеток: «Тазепам». Олег смотрит на Надю.

Потом встает, выходит, прикрыв дверь. Постояв в коридоре, заглядывает в комнату Сережи. В желтом свете уличного фонаря видна пустая, аккуратно заправленная кровать, детские книжки на полке, игрушки в большой коробке в углу, плюшевый бассет, бро-шенный чуть в стороне от других игрушек.

Олег закрывает дверь, мгновение стоит, привалившись к ней спиной и зажмурившись.

Потом идет в гостиную. Включает торшер возле журнального столика. Открывает шкаф, вытаскивает коробку с шитьем, ставит на столик, садится рядом. Вынимает из игольника одну иглу. Колет себя в темное симметричное пятно на запястье. Колет снова и сно-ва, сильнее, глубже… Ни капли крови. Тогда Олег колет рядом с пятном — и рука непроизвольно дергается. Из укола выступает ка-пелька крови.

Пасхальная ночь. Толпа народа в храме. Хор поет: «Христос воскресе из мертвых смертию смерть поправ».

Толпа в храме — на экране телевизора.

Олег приглушает звук.

Проходит на кухню.

В кухне темно. Надя стоит у окна, смотрит на улицу, на тол-пы гуляющей молодежи. Слышится звон колоколов — и радостные вопли подвыпившей компании… Из гостиной — хор: «Христос воскрес из мертвых»…

Христос Воскрес, Надюша, — шепчет Олег, подойдя к Наде.

Надя оборачивается. Она плачет. Молча смотрит на Олега.

Олег обнимает ее, прижимает к себе, целует в макушку. Шеп-чет:

Если бы я мог его вернуть! Если бы я мог всех их вернуть!

Три дня, — шепчет Надя, содрогаясь от рыданий.

Что?!

Три дня. Он три дня не дожил до дня рождения. До семи лет. Ты забыл? Три дня…

Надюша…

Нет! — она отстраняется. — Не затыкай мне рот, я и так ста-ралась тебя щадить и не говорить об этом! Но, мне кажется, ты дос-таточно окреп и переживешь этот разговор! Ты ведь хорошо себя чувствуешь в последнее время? Хорошо, да?!

Надюша, я чувствую себя хорошо. Дело не во мне. Просто — сейчас не лучший момент…

Почему?! Из-за христианского праздника? Они все пьяные… Все…

Не все.

Они поют: «Христос воскрес из мертвых», а я не верю, что Он воскрес, я вообще в Него не верю, и в Бога не верю, Бога нет, нет! — кричит Надя. — Если бы Бог был, он бы не допустил такого… Мой сын умер! Говорят: Он принес в жертву Сына своего… Но причем здесь мой сын? У меня в шкафу лежит подарок ко дню рож-дения, я взяла деньги у родителей, чтобы купить ему, это конструк-тор, рыцарский замок с рыцарями… Сереже так хотелось! Но он не дожил до того, чтобы получить… и теперь я знаю: Бога нет!

Надя! Ну, опомнись, что ты говоришь?

Бога нет! Я не желаю соблюдать эти идиотские обряды! Те, кто разрушал церкви, были тысячу раз правы! Это все ложь! Ложь! Вранье! Они дурят нам головы! — кричит Надя.

Бог есть, — шепчет Олег. — Надя, Бог есть! Я это точно знаю.

Почему? Потому что ты выздоровел? Но это может быть не выздоровление, а ремиссия… И скоро ты опять будешь корчиться, орать, блевать… А я… А Сережа умер! Он умер во сне и никто не может мне сказать, от чего он умер!

Я знаю, Надя, что Бог — есть, — с каким-то отстраненным выражением на лице говорит Олег. — Раз есть Дьявол, значит, есть и Бог. А Дьявол — есть.

Как ты можешь это утверждать? Жизнь — это форма сущест-вования белка, существенными моментами которой являются асси-миляция и диссимиляция, — бормочет Надя с глумливой улыбкой. — И Сережа…

Нет, Надя, Дьявол есть. Он существует. Я знаю, знаю это, ко-му, как ни мне, это знать, — лицо Олега искажается страданием. — Но я надеюсь: раз есть Дьявол, может, и Бог тоже…

Все! Больше не хочу говорить об этом, — обрывает его Надя. — Все это — чушь. Это неважно. И вообще… Я собиралась сказать тебе, что ухожу. Больше не могу с тобой жить. Вообще не знаю, как мне теперь жить… Без Сережи. Но жить без Сережи здесь, в этой квартире, с тобой — не могу. Я только хотела дождаться, пока ты достаточно поправишься… Чтобы не чувствовать себя виноватой перед тобой. Но сейчас я поняла, что не буду чувствовать себя ви-новатой, даже если ты умрешь. Мне все равно. Ты понял? Мне все равно!

Я понял, Надя. Да, наверное, так лучше… На некоторое вре-мя… Ты переедешь к родителям, да?

Да, — гнев Нади вдруг угасает. — Может, я потом смогу вер-нуться. Хотя — не знаю. Мне кажется, я тебя больше не люблю. Извини меня, Олег.

Я понимаю. Без Сережи… Действительно, все это не имеет смысла.

Олег целует Надю в лоб и возвращается в гостиную.

Надя остается стоять у окна.

Золотистый летний вечер.

По кладбищенской аллее идут Надя и Коля.

Надя быстро, лихорадочно говорит, а Коля кивает или мычит что-то невразумительное, но Наде не важны его ответы, ей явно хо-чется выговориться: