Рёв

Первая волна робко лизнула днище сферы, а в следующую секунду блестящий шар навеки исчез в морской пучине. Кто-то из матросов включил рубильник и океан под «Югготом» на миг осветился лучами прожекторов, бьющих их глубины. По мере разматывания троса свечение быстро слабело.

А мы по-прежнему лежали, скрученные двумя дюжими неграми, и захлёбывающиеся от дождя.

Внезапно мы услышали его.

Колоссальной силы рёв громыхнул над океаном, да только это был не гром. Это был именно рёв — протяжный и воющий, словно весь Тихий океан бился в агонии, исторгая его из своих недр. От этого звука стыла кровь в жилах, от его мощности вибрировали барабанные перепонки. Звук ошарашивал, одурял, подчинял. Все кто был на палубе зажали уши и заорали от боли. Я видел, как у одного китайца брызнула кровь из ушей, он заметался и выбросился за борт.

Ещё несколько матросов попрыгали в воду, не в силах выдержать зов бездны. Ещё нескольких слизало поднявшимися волнами, а одного филиппинца буквально размололо неконтролируемо разматывающимся тросом, опускающим батисферу.

Я не знаю сколько продолжался этот кошмар. Может быть секунду, а может и все полчаса. Знаю только, что когда рёв отзвучал, и я — ослабевший и лишенный всяких сил — поднялся на ноги, то обнаружил, что остался один. Матросы исчезли. Выглянув за борт, ни одного тела я не увидел — ни мёртвого, ни живого. Лишь троса да кабели батисферы уходили под воду, свешиваясь с блока на стреле крана.

Джек остался лежать на палубе. Кровь шла у него из ушей. Он бредил. Вскрикивал и затихал.

Внезапно ожил пульт управления. На нём загорелась красная лампочка связи. Это означало, что где-то там, внизу, на безумной глубине, капитан Марш нажал на кнопку, включающую микрофон. Его голос поднялся вверх по проводу, забрался в динамик и вывалился на нас чудовищной смесью помех и уродливого акцента. Марш говорил на всё том же незнакомом языке, перемешивая его с испанскими и английскими словами. И хоть я понимал лишь одно слово на десять, я почувствовал необъяснимый ужас, вслушиваясь в речь капитана.

Он говорил о жителях глубин. О циклопическом городе, раскинувшемся под водой. О величавых башнях, основаниями уходящих в километровый слой ила. О странном фиолетовом свечении и прекрасной музыке, ласкающей слух… Последнее, что я расслышал, было:

«Я уже вижу его. Я иду».

И звук открывающегося шлюза.

На этом рация замолчала, лампочка потухла и никогда уже не зажглась.

Джек умер под утро. Его остекленевшие глаза впились в хмурое небо, а ногти словно вросли в разбухшие доски палубы — так сильно скрючило его пальцы. Я хотел перенести его тело в каюту, но мне не хватило сил. Он так и остался лежать там, а кожа его сморщилась от морской воды.

Видимо рассудок англичанина не выдержал того ужаса, что мы испытали ночью. Думаю я и сам был близок его участи… На следующее утро я спустил на воду спасательный бот, сложил в него неповреждённые водой запасы провианта и отчалил с потрёпанного «Юггота». Но перед этим я пробил днище у этой проклятой яхты, и, отплывая, любовался зрелищем тонущего судна. «Юггот» с причмокиванием засосало под воду, как остатки коктейля в трубочку. Мгновенье — и от моего кошмара остались лишь круги на воде.

Больше добавить нечего. Меня сразила ужасная горячка, и через неделю, когда меня подобрало судно «Джанет», идущее рейсом в Сидней, я уже ничего не соображал от потери сил. Разум помутился. Вскоре я снова оказался в Австралии — сломленный, с развинченными нервами и ужасными кошмарами, атакующими меня по ночам.

И они до сих пор мучают меня.

Стоит мне закрыть глаза, как я оказываюсь там, запертый в батисфере, на глубине. И вот уже не капитан Марш смотрит в толстый иллюминатор и шепчет в радио несвязный бред, а я сам.

В своих снах я вижу весь ужас его глазами — вижу гигантские, тысячелетние колонны, растущие из морских глубин… и кошмарный город, раскинувшийся на донном плоскогорье. Я вижу его неправильную геометрию, вижу неведомые иероглифы на его стенах, вижу фиолетовый свет, струящийся из его чрева. Я и точно знаю, что где-то внутри этого мёртвого, уснувшего мегаполиса, в одной из циклопических, изогнутых башен, спит мой хозяин и повелитель. Повелитель, который вот-вот готов проснуться, и чей неглубокий сон всё чаще тревожат любопытные.

В такие моменты мой повелитель храпит, и от храпа его сотрясается океан, люди сходят с ума, а разрывающий перепонки рёв разносится по морским глубинам.

Радио умирает. Прожектора гаснут. Город-труп зовёт меня. А спящий хозяин ждёт своего часа.