Зеркала и свечи

Опустясь на мокрое от слёз дождя шоссе, он помчался к горизонту в чёрной машине с серебряной решёткой радиатора. Очень быстро он ворвался в тот город, где жил когда-то и где, кажется, жил сейчас — не он нынешний, конечно, а он прежний: слабый, близорукий, смертный человек. Как везде и всегда, здесь для него должно было найтись занятие.

Это время не имеет конца, а вечность скоротать очень просто… Конечно, если знать — как.

Он колесил по улицам, иногда проезжая дворами, иногда пересекая площади. То, что в данный момент казалось машиной, облитой чёрным лаком, не возражало. А ему — ему было всё равно. По пути ему случалось мимолётно глянуть сквозь зеркальные очки на какого-нибудь прохожего. И если та, на кого он глядел, в этот момент ловила своё отражение в его очках, она могла споткнуться на ровном месте от внезапно накатившей лёгкости. Если же взгляд сквозь очки встречал мужчина, его грудь пронзало тонкое до неразличимости остриё. И редко кто позже мог вспомнить, что именно в тот миг жизнь опустела окончательно и бесповоротно. Те, кому было довольно одного взгляда вернувшегося, изначально не склонны замечать подобную ерунду. Конечно, и вернувшемуся с них было не много проку; впрочем, повторим, он не спешил начать настоящую охоту за настоящей дичью.

Пока не заметил её.

Эта была будто создана для него. Наполовину спящая, она всё же сияла, как никто в этих сонных местах — собственным светом. А может, шевельнулся где-то в глубинах обрубок угасшей памяти? Как бы то ни было, он свернул к обочине, вышел и встал на пути своей добычи, опустив руки в карманы. Чёрная, непроницаемая скала — и вместе с тем призрак серой нереальности, который, кажется, довольно перекрестить, чтобы он сгинул с рыдающим стоном. Равно обманчивые крайности… Но в каком обмане нет зерна истины?

Эта шла вперёд, не пытаясь свернуть, пока не остановилась в трёх шагах. Так же упрямо расставила ноги, гордо выпрямила спину, бросила насмешливый взгляд исподлобья. Он попытался поймать её, как ловил других: глаза в глаза. Ничего не вышло. А эта — наверно, не почувствовала даже звонкого мига головокруженья. Всем, что он смог поймать, было имя: Вероника. Короче — Ника. Слишком мало… Ну и хорошо. Настоящая добыча должна быть хотя бы наполовину охотником, а на другую половину — противником.

Ника была настоящей.

— Ты кто?

— Можешь звать меня… Верн, — почти не разжимая губ.

— Верный? — Смешок.

— Отчасти. Больше — Вернувшийся. Это длинно, так что пусть имя будет покороче. Верн… Ника.

Девушка слегка вздрогнула. Другой бы и не заметил, но он не был «другим».

— Прошу, — Отшагнув назад, он указал кивком головы на свою машину. Но даже не подумал раскрыть перед нею дверцу. Изображать слугу? Ещё не хватало. Галантность? Почти галантерейность. Смешно. И совершенно не в его вкусе. А главное: что выберет она сама? Отказ, передняя дверца или задняя дверца? Хотя в её решении он был почти уверен.

Передняя.

Обойдя, он сел за руль.

Двинулись.

Сама собой заиграла музыка: тихая, больная, мятущаяся. Откуда звук? Непонятно. Прислушавшись, Ника поняла ещё одно: солирует вовсе не скрипка. Это не инструмент летит, спотыкается, изломанно вскрикивает. Это такой голос.

Чей?

Мурашки.

— Куда едем? — не удержалась она от банальности. И добавила, — Не в ад?

— Как было однажды сказано и услышано, ад является не местом, а состоянием.

— Пауза.

— Хотя детали тоже важны.

— Это ты, конечно, знаешь по опыту.

— Конечно.

Рассыпался хохот барабанов. Скрипка зашлась в ужасе.

— А разве этого не знаешь по опыту ты сама?

Ника вздрогнула так, что это заметил бы всякий, имеющий глаза.

И не ответила.

Город кружился за тёмными тонированными стёклами — тоже тёмный, какой-то подводный, неживой. Или — живой по-другому. Музыка скребла по спине, касалась лица, в насмешках и гримасах совсем не смешных не замечая одежды, этой важной для людей повседневной брони. Вот стонущий аккорд проник особенно глубоко… … и Ника закружилась с Верном в медленном танце, не чувствуя ног — но очень остро чувствуя охвативший лицо огонь. Совсем другая музыка, полусвет и полутени, запах жасмина, тонкий полёт… А на лице, том, напротив, зеркальные очки и два искажённых отражения — два лица. Радость и отчаяние, смех и крик… Равно обманчивые крайности.

И был новый провал, и была постель, как продолжение танца. Ника не смогла бы сказать, что это: боль или счастье, смех или ярость — или неестественная смесь их. Она знала одно: никогда и никто не поднимал её на такую высоту. И сама она не поднималась сюда. Не видела, как близкое солнце плавит воск, крепящий перья к крыльям. Никогда ещё не… Рука ласкает обивку салона. Машина — такая живая! — отвечает урчанием в инфразвуке. Верн говорит… Впрочем, нет — он уже всё сказал. И она знает, что надо делать. Это не служба, и тем более не рабство. Слишком много себя ей пришлось бы отсечь, чтобы стать рабой. Это просто… правильно.

Да.

Открывается дверца, шаг на тротуар. Взгляд вперёд, вперёд. Пока не настало время возвращаться — только так.