Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15941
Иван стоял с ружьем наготове. Поворачиваясь из стороны в сторону, всматриваясь в кусты, готовый выстрелить в любой момент. У его ног надрывалась в плаче девочка. Так, в напряженном ожидании прошло минут пять, но зверь не появлялся. Затаился. А плач девочки, наконец, вернул Ивана к действительности. Он закинул ружье за плечо. Поднял девочку.
— Ну ничего, медведь то оказывается пуганый. Видишь, как ружье то признает. А раз так, то мы еще посмотрим… — нашептывал он плачущей девочке, успокаивая ее и себя, стараясь говорить как можно тише, то ли желая усыпить ребенка, то ли боясь, что на его громкую речь снова выйдет медведь.
— А вообще какого рожна он вылез?! В наших то краях они ведь все уже спать залегли?! С пол месяца как! А этот что шатается?! — шепотом недоумевал Иван, оглядываясь по сторонам.
Он постоял еще немного, с девочкой на руках, прислушиваясь к шорохам леса. Но все вокруг было спокойно, и он двинулся дальше.
Лес был все тот же непроглядно темный. Время катилось к вечеру. По его расчетам было где-то половина шестого, но, узнавая места вокруг, он готов был расплакаться — идут они медленно, очень медленно. Так и всю ночь идти придется, на ощупь, что ли!
Прошел еще час. Ребенок затих. Все было спокойно. Иван шел, с ребенком на груди под плащом, не останавливаясь, лишь изредка бросая умоляющий взгляд на узкую полосу неба над лесом, которое становилось все чернее с каждой минутой.
Ребенок проснулся и захныкал. Иван поначалу не обращал внимания на него. Но вскоре плач доконал его. Нужно было кормить девочку. И снова жеваный хлеб. Глоток воды из его фляги, от которого поперхнулась и выплюнула почти все, что съела перед этим. Пришлось заново пережевывать хлеб и кормить ее. Пока она не утихомирилась. Еще одна остановка. Еще одна заминка. Господи, как время летит, дай хоть до каменной гряды добраться до темноты — там полегче будет, да и места те он намного лучше знает, чем здешнюю таежную глухомань. Там можно было бы и ночью, по темноте идти.
Внезапно его мысли прервал шорох неподалеку, Иван застыл в напряжении, а из тени деревьев на него выкатился большой черный шар. Тот самый медведь! В сумерках, кроме огромной черноты его габаритов, выделялись его зловеще-желтые глазки и белые клыки. Он стремительно пошел на человека, молча, оскалив пасть. Иван не успел испугаться. Времени на то, чтобы положить ребенка и снять ружье не было, и он просто побежал. Он бежал, не зная куда, бежал там, где можно было бежать, не видя перед собой тропы, время от времени оглядываясь — медведь не отставал, но и дистанцию не сокращал, но когда Иван хоть чуть-чуть останавливался, зверь решительно мчался к нему. Сердце Ивана бешено колотилось в грудной клетке, словно стремясь вырваться из нее, дыхания не хватало. В таком состоянии он выскочил на какую-то опушку. Его глаз вовремя заметил большой трухлявый пень. Он, не раздумывая, положил ребенка на пень, мгновенно скинул с плеч ружье. Повернулся в ту сторону, откуда, по его расчетам, должен был появиться медведь. Сердце продолжало отбивать сумасшедшую дробь. Лицо было мокрым от пота, словно он его только что помыл, да не вытерся. Одна минута тянулась как час в томительном нервном ожидании. Зверь должен был появиться именно сейчас, с минуты на минуту… но он не появился… Только ветви невысоких сосенок и дубков колыхнулись чуть поодаль от него… и совсем не там, где он ожидал, а в стороне от него… В прятки задумал играть косолапый… не иначе…
Иван вглядывался в местность, что теперь окружала его, и тревога нахлынула на него — он не узнавал ее. Какие-то незнакомые места. Иван потерял счет времени и не мог сказать, сколько он бежал. А так бы можно было бы определиться на местности. Наверное, полчаса, а может быть и меньше, кто его знает…
А на тайгу надвигалась темнота. Стало еще холоднее. Не переставая, накрапывал мелкий, гаденький дождик. Иван поднял ребенка. Девочка тихо попискивала — как щенок скулит. Писк перерос в хриплый, с легким басом и придыханиями плач, ее лицо исказилось в морщинистой гримасе. Ее глаза были закрыты. Ее ноги и руки под тряпками энергично бились об материю, требуя воли. Он пощупал тряпки на ней. Они были влажные от накрапывающего дождя и всей той влаги, что окутала лес. Чертыхаясь, он полез в рюкзак, вытащил оттуда первую попавшуюся тряпку, оказавшуюся, при ближайшем рассмотрении женским платьем, закрыл его бортами своего плаща, и там, кое-как орудуя своими неопытными, трясущимися руками, вслепую, на ощупь, перепеленал девочку. Обернутая в сухие тряпки, она благодарно затихла. Хотел выкинуть использованные тряпки, но передумал. Постояв еще минут десять на открытой опушке, он, наконец, решил для себя в какую сторону идти.
Нужно было любой ценой возвращаться обратно туда, откуда он пришел. Здесь не городской парк культуры и отдыха — можно совсем заблудиться, а тогда все, конец. И ему, и девочке.
— Ну ничего, медведь то оказывается пуганый. Видишь, как ружье то признает. А раз так, то мы еще посмотрим… — нашептывал он плачущей девочке, успокаивая ее и себя, стараясь говорить как можно тише, то ли желая усыпить ребенка, то ли боясь, что на его громкую речь снова выйдет медведь.
— А вообще какого рожна он вылез?! В наших то краях они ведь все уже спать залегли?! С пол месяца как! А этот что шатается?! — шепотом недоумевал Иван, оглядываясь по сторонам.
Он постоял еще немного, с девочкой на руках, прислушиваясь к шорохам леса. Но все вокруг было спокойно, и он двинулся дальше.
Лес был все тот же непроглядно темный. Время катилось к вечеру. По его расчетам было где-то половина шестого, но, узнавая места вокруг, он готов был расплакаться — идут они медленно, очень медленно. Так и всю ночь идти придется, на ощупь, что ли!
Прошел еще час. Ребенок затих. Все было спокойно. Иван шел, с ребенком на груди под плащом, не останавливаясь, лишь изредка бросая умоляющий взгляд на узкую полосу неба над лесом, которое становилось все чернее с каждой минутой.
Ребенок проснулся и захныкал. Иван поначалу не обращал внимания на него. Но вскоре плач доконал его. Нужно было кормить девочку. И снова жеваный хлеб. Глоток воды из его фляги, от которого поперхнулась и выплюнула почти все, что съела перед этим. Пришлось заново пережевывать хлеб и кормить ее. Пока она не утихомирилась. Еще одна остановка. Еще одна заминка. Господи, как время летит, дай хоть до каменной гряды добраться до темноты — там полегче будет, да и места те он намного лучше знает, чем здешнюю таежную глухомань. Там можно было бы и ночью, по темноте идти.
Внезапно его мысли прервал шорох неподалеку, Иван застыл в напряжении, а из тени деревьев на него выкатился большой черный шар. Тот самый медведь! В сумерках, кроме огромной черноты его габаритов, выделялись его зловеще-желтые глазки и белые клыки. Он стремительно пошел на человека, молча, оскалив пасть. Иван не успел испугаться. Времени на то, чтобы положить ребенка и снять ружье не было, и он просто побежал. Он бежал, не зная куда, бежал там, где можно было бежать, не видя перед собой тропы, время от времени оглядываясь — медведь не отставал, но и дистанцию не сокращал, но когда Иван хоть чуть-чуть останавливался, зверь решительно мчался к нему. Сердце Ивана бешено колотилось в грудной клетке, словно стремясь вырваться из нее, дыхания не хватало. В таком состоянии он выскочил на какую-то опушку. Его глаз вовремя заметил большой трухлявый пень. Он, не раздумывая, положил ребенка на пень, мгновенно скинул с плеч ружье. Повернулся в ту сторону, откуда, по его расчетам, должен был появиться медведь. Сердце продолжало отбивать сумасшедшую дробь. Лицо было мокрым от пота, словно он его только что помыл, да не вытерся. Одна минута тянулась как час в томительном нервном ожидании. Зверь должен был появиться именно сейчас, с минуты на минуту… но он не появился… Только ветви невысоких сосенок и дубков колыхнулись чуть поодаль от него… и совсем не там, где он ожидал, а в стороне от него… В прятки задумал играть косолапый… не иначе…
Иван вглядывался в местность, что теперь окружала его, и тревога нахлынула на него — он не узнавал ее. Какие-то незнакомые места. Иван потерял счет времени и не мог сказать, сколько он бежал. А так бы можно было бы определиться на местности. Наверное, полчаса, а может быть и меньше, кто его знает…
А на тайгу надвигалась темнота. Стало еще холоднее. Не переставая, накрапывал мелкий, гаденький дождик. Иван поднял ребенка. Девочка тихо попискивала — как щенок скулит. Писк перерос в хриплый, с легким басом и придыханиями плач, ее лицо исказилось в морщинистой гримасе. Ее глаза были закрыты. Ее ноги и руки под тряпками энергично бились об материю, требуя воли. Он пощупал тряпки на ней. Они были влажные от накрапывающего дождя и всей той влаги, что окутала лес. Чертыхаясь, он полез в рюкзак, вытащил оттуда первую попавшуюся тряпку, оказавшуюся, при ближайшем рассмотрении женским платьем, закрыл его бортами своего плаща, и там, кое-как орудуя своими неопытными, трясущимися руками, вслепую, на ощупь, перепеленал девочку. Обернутая в сухие тряпки, она благодарно затихла. Хотел выкинуть использованные тряпки, но передумал. Постояв еще минут десять на открытой опушке, он, наконец, решил для себя в какую сторону идти.
Нужно было любой ценой возвращаться обратно туда, откуда он пришел. Здесь не городской парк культуры и отдыха — можно совсем заблудиться, а тогда все, конец. И ему, и девочке.
Страница 18 из 40
