Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15944
Можно было заняться самим, но сил не было, зато пришла его вечная спутница — головная боль, сильная и беспощадная, он даже на колени встал — так голова почему-то меньше болела. Но и в этом положении ему пришлось побыть недолго — ребенок в своем новом жилище стал снова плакать, и ему пришлось взять его на руки и укачивать, накрыв все тем же плащом. В его руках ребенок успокоился.
Так он и сидел на валуне, с ребенком на руках, укрывшись с головой своим плащом, пряча под ним крохотный комочек, укачивая ребенка и сам мерно покачиваясь из стороны в сторону.
Боль породила новые воспоминания, скорее даже обрывки от них — о жене, о дочери, о всех, и о Захаре в том числе. Все эти образы сплелись в непонятную замысловатую мозаику. Разноцветную, с яркими тонами, когда в голове всплывали образы жены и дочери, темную и мрачную — когда припоминал Захара. Почему-то стало совсем светло в голове — он внезапно оказался у себя дома. Ярко горит свет стоваттной лампочки, лицо жены почему-то искаженное не то злобой, не то болью, она стоит перед какой-то странной долговязой фигурой в длинном защитном плаще, фигура стоит к Ивану как бы спиной и он не может признать кто это. И она что-то говорит этому незнакомцу, Иван не может понять, что именно — сплошной неясный гул, сквозь который пробиваются отрывки ее речи, обвиняющей, резкой. В ответ — резкие выкрики того мужчины. Потом видение исчезло, так же неожиданно, как и пришло…
Сами по себе к нему явились воспоминания о том, как они были близки, он, дочь и жена. Были близки. Когда-то.
Ребенок спал. Иван бережно уложил его обратно постель на рюкзаке, снова накрыл плащ поверх жердей. Осторожно отошел, чтобы не разбудить девочку. Внезапно ощутил шорох позади себя…
Резко обернувшись, он не сразу увидел как к нему, по речной гальке, приближается тот самый медведь. Сначала он увидел лишь какое-то большое черное пятно, движущееся к нему без единого звука, в темноте — только изредка галька прошелестит под ним. Пятно, которое при приближении все отчетливее и контрастнее формировалось в нечто страшное и зловещее, а затем он увидел две горящих во тьме желтых точки. Глаза зверя. Неотрывно смотревшие на него. Бешено застучало сердце. Он узнал его. Ошибки быть не могло. Загнал таки. А теперь, ночью, пришел докончить начатое дело. И Иван кинулся к кострам. Схватил горящую сухую ветку и принялся размахивать ею и громко кричать, стараясь хоть как-то напугать зверя. Но тому на его крики было наплевать и он, не замедляя хода, приближался к человеку. Несмотря на холод и дождь, пот прошиб Ивана так, словно его водой окатили. Между ним и медведем оставалось каких-то двадцать шагов и Иван, едва не плача от отчаяния, не переставая кричать, стал хватать горящие ветви из ближайшего костра и бросать в него. Ветви, обжигали ему руки, и, падая рядом с медведем, испускали снопы искр. Только теперь медведь остановился и угрожающе заревел. От медвежьего рыка у Ивана даже на какой-то момент заложило уши. Когда слух вернулся к нему, краем уха, он услышал и плач ребенка — отчаянный крик, прерываемый на короткое время и заглушаемый ревом медведя. Иван крикнул девочке:
— Не ори, подожди… — и тут же вспомнил о ружье. Бросился за ним, лихорадочно вскинул оружие наизготовку. Но медведь, словно сквозь землю провалился — в кромешной тьме его нигде не было видно.
Иван резко оборачивался из стороны в сторону, вглядываясь в темноту — куда же исчез этот зверь. И с какой стороны его теперь ждать.
Неистово горели обожженные о ветви костра руки. После жара поединка, холод был такой, словно его заковали в ледяной панцирь. Голова не болела — выла, прося спокойствия и отдыха. Но отдыха не было не душе, ни телу. Иван кинулся к кострам — почти весь запас сухих ветвей пошел на поддержание оскудевших на топливо костров. Развел еще пару. Теперь он был окружен со всех сторон разреженным кольцом пылающих костров.
Внезапное ощущение сплошной тишины резануло его разум как ножом. Что с девочкой то!!! Неужели выкрал ребенка зверь?! Иван в два прыжка оказался у крохотного шалашика. Скинул плащ и из его груди вырвался вздох облегчения — ребенок был на месте. Девочка уже не плакала и не кричала и лишь беззвучно открывала рот, из которого нет-нет выходили сиплые хрипы. Иван поднес горящую ветку, чтобы разобраться с ситуацией — в свете пламени, ее глаза были закрыты, ее лицо было красным от напряжения, ее губки посинели и судорожно дрожали. Девочка словно задыхалась. Ей явно не хватало дыхания — все силы легких забрал ее постоянный плач, холод и сырость. Стало жутко. Иван принялся лихорадочно хлопать ее ладошкой по попке:
— Ты это, ты не умирай! Подожди чуть-чуть! Не дыши так то!
Он тряс ребенка, качал на своих руках — неистово, резко. И дыхание вернулось к девочке. Ее легкие оправились от некоего кризиса, и она испустила громкий, слышный по всей тайге крик. У Ивана на глаза навернулись слезы:
— Так то лучше будет красавица…
Так он и сидел на валуне, с ребенком на руках, укрывшись с головой своим плащом, пряча под ним крохотный комочек, укачивая ребенка и сам мерно покачиваясь из стороны в сторону.
Боль породила новые воспоминания, скорее даже обрывки от них — о жене, о дочери, о всех, и о Захаре в том числе. Все эти образы сплелись в непонятную замысловатую мозаику. Разноцветную, с яркими тонами, когда в голове всплывали образы жены и дочери, темную и мрачную — когда припоминал Захара. Почему-то стало совсем светло в голове — он внезапно оказался у себя дома. Ярко горит свет стоваттной лампочки, лицо жены почему-то искаженное не то злобой, не то болью, она стоит перед какой-то странной долговязой фигурой в длинном защитном плаще, фигура стоит к Ивану как бы спиной и он не может признать кто это. И она что-то говорит этому незнакомцу, Иван не может понять, что именно — сплошной неясный гул, сквозь который пробиваются отрывки ее речи, обвиняющей, резкой. В ответ — резкие выкрики того мужчины. Потом видение исчезло, так же неожиданно, как и пришло…
Сами по себе к нему явились воспоминания о том, как они были близки, он, дочь и жена. Были близки. Когда-то.
Ребенок спал. Иван бережно уложил его обратно постель на рюкзаке, снова накрыл плащ поверх жердей. Осторожно отошел, чтобы не разбудить девочку. Внезапно ощутил шорох позади себя…
Резко обернувшись, он не сразу увидел как к нему, по речной гальке, приближается тот самый медведь. Сначала он увидел лишь какое-то большое черное пятно, движущееся к нему без единого звука, в темноте — только изредка галька прошелестит под ним. Пятно, которое при приближении все отчетливее и контрастнее формировалось в нечто страшное и зловещее, а затем он увидел две горящих во тьме желтых точки. Глаза зверя. Неотрывно смотревшие на него. Бешено застучало сердце. Он узнал его. Ошибки быть не могло. Загнал таки. А теперь, ночью, пришел докончить начатое дело. И Иван кинулся к кострам. Схватил горящую сухую ветку и принялся размахивать ею и громко кричать, стараясь хоть как-то напугать зверя. Но тому на его крики было наплевать и он, не замедляя хода, приближался к человеку. Несмотря на холод и дождь, пот прошиб Ивана так, словно его водой окатили. Между ним и медведем оставалось каких-то двадцать шагов и Иван, едва не плача от отчаяния, не переставая кричать, стал хватать горящие ветви из ближайшего костра и бросать в него. Ветви, обжигали ему руки, и, падая рядом с медведем, испускали снопы искр. Только теперь медведь остановился и угрожающе заревел. От медвежьего рыка у Ивана даже на какой-то момент заложило уши. Когда слух вернулся к нему, краем уха, он услышал и плач ребенка — отчаянный крик, прерываемый на короткое время и заглушаемый ревом медведя. Иван крикнул девочке:
— Не ори, подожди… — и тут же вспомнил о ружье. Бросился за ним, лихорадочно вскинул оружие наизготовку. Но медведь, словно сквозь землю провалился — в кромешной тьме его нигде не было видно.
Иван резко оборачивался из стороны в сторону, вглядываясь в темноту — куда же исчез этот зверь. И с какой стороны его теперь ждать.
Неистово горели обожженные о ветви костра руки. После жара поединка, холод был такой, словно его заковали в ледяной панцирь. Голова не болела — выла, прося спокойствия и отдыха. Но отдыха не было не душе, ни телу. Иван кинулся к кострам — почти весь запас сухих ветвей пошел на поддержание оскудевших на топливо костров. Развел еще пару. Теперь он был окружен со всех сторон разреженным кольцом пылающих костров.
Внезапное ощущение сплошной тишины резануло его разум как ножом. Что с девочкой то!!! Неужели выкрал ребенка зверь?! Иван в два прыжка оказался у крохотного шалашика. Скинул плащ и из его груди вырвался вздох облегчения — ребенок был на месте. Девочка уже не плакала и не кричала и лишь беззвучно открывала рот, из которого нет-нет выходили сиплые хрипы. Иван поднес горящую ветку, чтобы разобраться с ситуацией — в свете пламени, ее глаза были закрыты, ее лицо было красным от напряжения, ее губки посинели и судорожно дрожали. Девочка словно задыхалась. Ей явно не хватало дыхания — все силы легких забрал ее постоянный плач, холод и сырость. Стало жутко. Иван принялся лихорадочно хлопать ее ладошкой по попке:
— Ты это, ты не умирай! Подожди чуть-чуть! Не дыши так то!
Он тряс ребенка, качал на своих руках — неистово, резко. И дыхание вернулось к девочке. Ее легкие оправились от некоего кризиса, и она испустила громкий, слышный по всей тайге крик. У Ивана на глаза навернулись слезы:
— Так то лучше будет красавица…
Страница 21 из 40
