Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15947
Голова была как чугунная, тяжелая, а в ней тьма — такого у него не было даже с похмелья… Все тело сковала сплошная судорога, не то от холода, не то от прошедшего сна. Он вдруг вспомнил события прошедшей ночи. Господи да где же он был… сном ли было то, что с ним произошло ночью в той избе? И было ли все это с ним? Тогда… В избе… с яркой лампочкой… Да и сейчас… не сон ли это снова? Не сошел ли он с ума? Ведь не было ничего такого… ни измены жены… ни побоев… ни той сцены! Ну не помнит он в своей жизни той сцены. А Захар был лишь подлым мужичком, уведшим лодку у него из-под носа. Что же это было?! У него была хорошая память, а такую сцену он бы уж точно запомнил. Такие моменты запоминаются на всю жизнь! Такие сцены помнят даже те, у кого опухоль в мозгу! А него ее не было! Не было! Ни сцены, ни опухоли! Ведь должен был он помнить, как таскал по полу он свою жену, схватив ее за волосы, и ее слезы, и ее крики! Но он не помнил за собой таких действий. Не было ничего такого… Но почему так явственно и ярко все запечатлелось в этом сне, если это был сон… Воссоздано было все до мельчайших деталей…
От этих мыслей его оторвал холод. Безжалостный, пронизывающий, пробирающий до костей. Он вдруг обнаружил, что сидит на снегу, в одном тонком, обветшалом с годами свитере, без шапки… Затем мало помалу, в его памяти стали воскрешать все события последних дней и, стряхнув с себя оцепенение, он вспомнил о ребенке. Доковылял до шалашика покрытого снеговой шапкой. Рядом с шалашиком еще дымились угли костров. Но внутри него было сухо. Девочка молчала, не то спала, не то… Жерди вмиг полетели в сторону, следом за ними и его плащ. Подхватил девчоночку. Укутанная в несколько слоев тряпья, она не подавала никаких признаков жизни. Распихал в стороны полы ее жалких пеленок, приложил ухо к ее грудке. Непонятно, стучит или нет?!
— Дочка, эй проснись!!! Эй, ты что… ты того… — с этими словами он стал трясти ребенка. Господи, неужели умрет?! Но девочка не сразу, а медленно, по капле, словно нехотя, ожила, ее тонкие посиневшие губки скривились, а затем она издала едва слышный писклявый звук.
— Давай, давай дочка, — шептал он ей и она, словно услышав его просьбу, перешла на слабый крик. Все она была жива. Он пощупал ее тельце — ужаснулся, оно было холодным как мясо из холодильника.
Он проверил ее пеленки. Так и есть — мокрые. Пробежался возле костров, ведь он ночью оставлял какие-то тряпки сушиться. Часть тряпок сгорела в огне. Некоторые были подмочены снегом. Пришлось лезть в мешок. Из тряпья умершей женщины еще что-то оставалось. Ее старые платья пошли на куски. И снова, накрывшись с головой плащом, он стал пеленать орущего ребенка. То ли руки от холода неловкими стали, то ли усталость сказалась — уронил он ребенка в снег. Девчушка едва не захлебнулась в крике. Тут же поднял, матерясь на себя, покрикивая на осипшего от непрерывного крика ребенка. С грехом пополам перепеленал. Нет-нет поглядывал по сторонам. Тот медведь, должно быть, был рядом.
Наступила и процедура кормления девочки. Все тот же рацион. Но девочка сипло кричала, сучила ножками и выплевывала хлебную кашицу, смешанную с яичным желтком. Иван не понимал, что она хотел.
— Ну потерпи, потерпи до дома то… Там тебя нормально покормят… Там тепло как Африке… вволю молока… да еще как… у нас роддом есть… там тебя к какой нибудь мамке подложат, и наешься ты от пуза… — успокаивал он ее.
Но ребенок не понимал его слов и продолжал кричать, и крик перешел в захлебывающееся всхлипывание, из носа ребенка потекли водянистые струйки. Его кожа стала матовой. Холодной на ощупь. Иван принялся растирать своей ладонью ее лицо, от чего та стала плакать еще больше. Сгреб другой рукой ее в охапку, раскачиваясь из стороны в сторону. То прикрикивая на нее, то умоляя успокоиться… И ребенок успокоился… Не веря своим ушам, он приблизил свое лицо к ее головке. Девочка не открывая глаз, издавала жалобные и едва слышные звуки, словно вздыхая. Но она точно успокоилась… Осторожно, чтобы не потревожить установившуюся тишину, Иван потихоньку стал подкармливать девочку своей типовой кашицей со своего пальца — больше предложить было нечего и не до гигиены, нужно выдержать до дома, а там врачи, придумают что-нибудь. До дома. Только вот где он был теперь его дом?! В какой стороне?! Девочка продолжала вздыхать, но пищу уже не выплевывала. Иван вдруг вспомнил, что не сам не ел уже долго… Но долька сала с огромным трудом пролезла в горло. Не до еды.
Его мысли вертелись вокруг двух вопросов — куда теперь идти и что делать с медведем.
Куда он не смотрел — место выглядело абсолютно незнакомым. Куда ни кинь взгляд — море тайги, черной, неприветливой. И речка шелестит рядом. Придется идти по речке — до озера, а там глядишь и вернешься на тропку. Только вот время… успеть бы, да и медведь ведь зевать не будет…
От этих мыслей его оторвал холод. Безжалостный, пронизывающий, пробирающий до костей. Он вдруг обнаружил, что сидит на снегу, в одном тонком, обветшалом с годами свитере, без шапки… Затем мало помалу, в его памяти стали воскрешать все события последних дней и, стряхнув с себя оцепенение, он вспомнил о ребенке. Доковылял до шалашика покрытого снеговой шапкой. Рядом с шалашиком еще дымились угли костров. Но внутри него было сухо. Девочка молчала, не то спала, не то… Жерди вмиг полетели в сторону, следом за ними и его плащ. Подхватил девчоночку. Укутанная в несколько слоев тряпья, она не подавала никаких признаков жизни. Распихал в стороны полы ее жалких пеленок, приложил ухо к ее грудке. Непонятно, стучит или нет?!
— Дочка, эй проснись!!! Эй, ты что… ты того… — с этими словами он стал трясти ребенка. Господи, неужели умрет?! Но девочка не сразу, а медленно, по капле, словно нехотя, ожила, ее тонкие посиневшие губки скривились, а затем она издала едва слышный писклявый звук.
— Давай, давай дочка, — шептал он ей и она, словно услышав его просьбу, перешла на слабый крик. Все она была жива. Он пощупал ее тельце — ужаснулся, оно было холодным как мясо из холодильника.
Он проверил ее пеленки. Так и есть — мокрые. Пробежался возле костров, ведь он ночью оставлял какие-то тряпки сушиться. Часть тряпок сгорела в огне. Некоторые были подмочены снегом. Пришлось лезть в мешок. Из тряпья умершей женщины еще что-то оставалось. Ее старые платья пошли на куски. И снова, накрывшись с головой плащом, он стал пеленать орущего ребенка. То ли руки от холода неловкими стали, то ли усталость сказалась — уронил он ребенка в снег. Девчушка едва не захлебнулась в крике. Тут же поднял, матерясь на себя, покрикивая на осипшего от непрерывного крика ребенка. С грехом пополам перепеленал. Нет-нет поглядывал по сторонам. Тот медведь, должно быть, был рядом.
Наступила и процедура кормления девочки. Все тот же рацион. Но девочка сипло кричала, сучила ножками и выплевывала хлебную кашицу, смешанную с яичным желтком. Иван не понимал, что она хотел.
— Ну потерпи, потерпи до дома то… Там тебя нормально покормят… Там тепло как Африке… вволю молока… да еще как… у нас роддом есть… там тебя к какой нибудь мамке подложат, и наешься ты от пуза… — успокаивал он ее.
Но ребенок не понимал его слов и продолжал кричать, и крик перешел в захлебывающееся всхлипывание, из носа ребенка потекли водянистые струйки. Его кожа стала матовой. Холодной на ощупь. Иван принялся растирать своей ладонью ее лицо, от чего та стала плакать еще больше. Сгреб другой рукой ее в охапку, раскачиваясь из стороны в сторону. То прикрикивая на нее, то умоляя успокоиться… И ребенок успокоился… Не веря своим ушам, он приблизил свое лицо к ее головке. Девочка не открывая глаз, издавала жалобные и едва слышные звуки, словно вздыхая. Но она точно успокоилась… Осторожно, чтобы не потревожить установившуюся тишину, Иван потихоньку стал подкармливать девочку своей типовой кашицей со своего пальца — больше предложить было нечего и не до гигиены, нужно выдержать до дома, а там врачи, придумают что-нибудь. До дома. Только вот где он был теперь его дом?! В какой стороне?! Девочка продолжала вздыхать, но пищу уже не выплевывала. Иван вдруг вспомнил, что не сам не ел уже долго… Но долька сала с огромным трудом пролезла в горло. Не до еды.
Его мысли вертелись вокруг двух вопросов — куда теперь идти и что делать с медведем.
Куда он не смотрел — место выглядело абсолютно незнакомым. Куда ни кинь взгляд — море тайги, черной, неприветливой. И речка шелестит рядом. Придется идти по речке — до озера, а там глядишь и вернешься на тропку. Только вот время… успеть бы, да и медведь ведь зевать не будет…
Страница 24 из 40
