Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15953
Наконец, он дополз и до девочки. Та молчала. Умерла что ли? Иван вертел тельцем то так, то эдак, встряхивал, но девочка не подавал признаков жизни и тогда Иван поднес ее к ближайшему костру, к теплу огня. Через минут пять, под воздействием тепла девочка ожила, стала строить гримасы, а затем раздался и долгожданный крик:
— Ну вот! А ты говоришь — умерла! — удовлетворенно, непонятно кому сказал Иван.
Покормил последними припасами. По все той же схеме. То, что сам не ел уже три дня, в расчет не брал. Все равно еда в него сейчас бы не полезла, а вот выспаться, наконец — не помешало бы. Ожив, девочка затянула всю ту же песнь — плач одинокого и неухоженного новорожденного ребенка.
Через час в лесу стало совсем темно. Ничего не видно в кромешной тьме. Костры освещали лишь переднюю кромку обступившего со всех сторон леса — черные, мрачные фигуры елей, костлявые как скелеты остовы голых берез и дубков, серых на черном фоне и при свете костров, причудливо ветвящиеся кусты между ними. А сразу за этой передней стеной — тьма густая и непроглядная. И где-то там, затаился зверь. Который ходит за ним и новорожденной девочкой по пятам — уже больше суток.
Ивану вдруг пришла в голову мысль, что этот тот зверь, что загнал ту женщину до Козлиной опушки. Но думать об этом не хотелось. Своих проблем хватает. Хоть бы отдохнуть, ну совсем немножко, дать передышку натруженным за последние дни ногам, столько раз мокрым и высушенным — не теплом, а бегом. Пусть хоть боль в голове уймется хоть чуть-чуть. А завтра бег пойдет дальше — если доживет до завтра, конечно.
Он сидел у костра, девочка лежала на его коленях. Ребенок, после его укачивания, затих. Но боль не унималась. Напротив она стучала по его мозгам все сильнее и сильнее, пока вдруг его мозг не прожгла свирепая, слепящая боль, как будто раскаленный железный прут вошел в его голову!
Затем боль сразу утихла, но вот появился яркий свет, но не красный, а белый, то самый белый свет как от нескольких ламп в сотни свечей! И он снова оказывается в своей избе…
… Мария уже не рыдает — тихо, судорожно всхлипывает. Ползает по полу, собирая разбитые черепки посуды.
— … Выведу… выведу на чистую воду, — продолжал Иван не успокаиваясь…
Жена молчит, и это распаляет его больше. Вспоминает Лизкины слова. Новая волна ненависти едва не душит его. Он склонился над ней и прошипел:
— А если хорошо вспомнить, чья тогда получается Танюшка? А…
Мария, наконец, поняла, что с ним разговаривать бесполезно, и попыталась уползти подальше от гневного мужа. Но из его цепких рук не вырваться. Никак. Иван что есть силы ударил ее, кулаком, по лицу. Мария отлетела в сторону, ударилась головой о стену, зашаталась, но не упала. Из носа обильно потекла кровь. Она еще с минуты две постояла так, шатаясь, приходя в себя после тяжелой мужниной руки. Свет бил в глаза, голова раскалывалась на мельчайшие фрагменты. То место, по которому пришелся удар, жгло как раскаленная сковорода. Господи да что же это такое. За что такая боль?! Отчаяние, страх, обида и даже боль отступили на задний план. На смену им пришли злость и ненависть — как он посмел поднять руку на нее!!! Почему он так измывается над ней! Почему бьет не щадя — как мужика какого?! Не помня себя, она схватила валявшуюся на полу скалку, кинулась на стоящего к ней у шкафа мужа. Несколько ударов скалкой по плечам поначалу обескуражили Ивана, он прижался спиной к шкафу, закрываясь руками от неистовых атак жены.
— Что изверг, несладко?! А мне то как! — кричала она в гневе и в слезах, яростно наседая на него и норовя ударить по плечу. Ивану удалось отпихнуть ее от себя, она отлетела к столу, а за это время Иван успел повернуться к шкафу. Со звоном разлетелась стеклянная дверка, и в следующее мгновение у него в руках оказалась премиальная, подаренная начальством за трудовые заслуги, двустволка. Жена поздно заметила в его руках оружие и пронеслась к нему больше по инерции, а в следующее мгновение, приклад ружья резко опустился на ее голову. Она тихо вскрикнула, ее глаза остекленели, и она медленно стала оседать на пол, сначала упав на колени, а потом рухнув окончательно на пол…
Иван со злостью пнул лежащее перед ним тело. Сплюнул. Отбросил ружье с гравировкой. Вот ведь сука! На родного мужа да с дубинкой!
Кто постучал в дверь. Поматерившись, Иван пошел открывать. А вот и дочка. Красная с морозу. На шапке снег. Еле дышит — бежала, в школе к завтрашнему празднику готовились, репетировали.
— Шапку то отряхни, — по отцовски, наставительно проговорил Иван, закрывая за ней дверь.
— Ой, пап, некогда, сейчас снова побегу, в школу, нас просили вернуться, — на ходу сбрасывая шубку, выстреливала слова дочка. До зала не добежала. Только у двери в свою комнату, снимая пионерский галстук, быстро спросила:
— А где мама то? — и тут же, не дожидаясь ответа, нырнула в свою комнату…
— Да ходит где-то… — неопределенно пробубнил Иван, внимательно приглядываясь к дочке. И впрямь, в кого это она?!
— Ну вот! А ты говоришь — умерла! — удовлетворенно, непонятно кому сказал Иван.
Покормил последними припасами. По все той же схеме. То, что сам не ел уже три дня, в расчет не брал. Все равно еда в него сейчас бы не полезла, а вот выспаться, наконец — не помешало бы. Ожив, девочка затянула всю ту же песнь — плач одинокого и неухоженного новорожденного ребенка.
Через час в лесу стало совсем темно. Ничего не видно в кромешной тьме. Костры освещали лишь переднюю кромку обступившего со всех сторон леса — черные, мрачные фигуры елей, костлявые как скелеты остовы голых берез и дубков, серых на черном фоне и при свете костров, причудливо ветвящиеся кусты между ними. А сразу за этой передней стеной — тьма густая и непроглядная. И где-то там, затаился зверь. Который ходит за ним и новорожденной девочкой по пятам — уже больше суток.
Ивану вдруг пришла в голову мысль, что этот тот зверь, что загнал ту женщину до Козлиной опушки. Но думать об этом не хотелось. Своих проблем хватает. Хоть бы отдохнуть, ну совсем немножко, дать передышку натруженным за последние дни ногам, столько раз мокрым и высушенным — не теплом, а бегом. Пусть хоть боль в голове уймется хоть чуть-чуть. А завтра бег пойдет дальше — если доживет до завтра, конечно.
Он сидел у костра, девочка лежала на его коленях. Ребенок, после его укачивания, затих. Но боль не унималась. Напротив она стучала по его мозгам все сильнее и сильнее, пока вдруг его мозг не прожгла свирепая, слепящая боль, как будто раскаленный железный прут вошел в его голову!
Затем боль сразу утихла, но вот появился яркий свет, но не красный, а белый, то самый белый свет как от нескольких ламп в сотни свечей! И он снова оказывается в своей избе…
… Мария уже не рыдает — тихо, судорожно всхлипывает. Ползает по полу, собирая разбитые черепки посуды.
— … Выведу… выведу на чистую воду, — продолжал Иван не успокаиваясь…
Жена молчит, и это распаляет его больше. Вспоминает Лизкины слова. Новая волна ненависти едва не душит его. Он склонился над ней и прошипел:
— А если хорошо вспомнить, чья тогда получается Танюшка? А…
Мария, наконец, поняла, что с ним разговаривать бесполезно, и попыталась уползти подальше от гневного мужа. Но из его цепких рук не вырваться. Никак. Иван что есть силы ударил ее, кулаком, по лицу. Мария отлетела в сторону, ударилась головой о стену, зашаталась, но не упала. Из носа обильно потекла кровь. Она еще с минуты две постояла так, шатаясь, приходя в себя после тяжелой мужниной руки. Свет бил в глаза, голова раскалывалась на мельчайшие фрагменты. То место, по которому пришелся удар, жгло как раскаленная сковорода. Господи да что же это такое. За что такая боль?! Отчаяние, страх, обида и даже боль отступили на задний план. На смену им пришли злость и ненависть — как он посмел поднять руку на нее!!! Почему он так измывается над ней! Почему бьет не щадя — как мужика какого?! Не помня себя, она схватила валявшуюся на полу скалку, кинулась на стоящего к ней у шкафа мужа. Несколько ударов скалкой по плечам поначалу обескуражили Ивана, он прижался спиной к шкафу, закрываясь руками от неистовых атак жены.
— Что изверг, несладко?! А мне то как! — кричала она в гневе и в слезах, яростно наседая на него и норовя ударить по плечу. Ивану удалось отпихнуть ее от себя, она отлетела к столу, а за это время Иван успел повернуться к шкафу. Со звоном разлетелась стеклянная дверка, и в следующее мгновение у него в руках оказалась премиальная, подаренная начальством за трудовые заслуги, двустволка. Жена поздно заметила в его руках оружие и пронеслась к нему больше по инерции, а в следующее мгновение, приклад ружья резко опустился на ее голову. Она тихо вскрикнула, ее глаза остекленели, и она медленно стала оседать на пол, сначала упав на колени, а потом рухнув окончательно на пол…
Иван со злостью пнул лежащее перед ним тело. Сплюнул. Отбросил ружье с гравировкой. Вот ведь сука! На родного мужа да с дубинкой!
Кто постучал в дверь. Поматерившись, Иван пошел открывать. А вот и дочка. Красная с морозу. На шапке снег. Еле дышит — бежала, в школе к завтрашнему празднику готовились, репетировали.
— Шапку то отряхни, — по отцовски, наставительно проговорил Иван, закрывая за ней дверь.
— Ой, пап, некогда, сейчас снова побегу, в школу, нас просили вернуться, — на ходу сбрасывая шубку, выстреливала слова дочка. До зала не добежала. Только у двери в свою комнату, снимая пионерский галстук, быстро спросила:
— А где мама то? — и тут же, не дожидаясь ответа, нырнула в свою комнату…
— Да ходит где-то… — неопределенно пробубнил Иван, внимательно приглядываясь к дочке. И впрямь, в кого это она?!
Страница 30 из 40
