Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15952
… Медведь появился через час, когда Иван пробирался сквозь кладбище поваленных бурей сосен. Он появился сбоку от Ивана, даже не столько он появился, сколько Иван сам вышел на него — зверь просто поджидал его, затаившись у огромного вывороченного с корнем дуба. Когда Иван был шагах в двадцати, он спокойно и лениво вышел из своего укрытия и не спеша, словно чтобы поприветствовать старого знакомого, молча направился к Ивану. Но затем, с каждым шагом, его тело пригибалось в атакующую позу все ниже и ниже, его шаг становился все быстрее, и его маленькие желтые глазки уже не смотрели по сторонам, а были направлены в глаза Ивану.
Иван не особенно то и испугался. Знал что встретится. Вот и встретились. Первой мыслью Ивана было схватить ружье, но он правильно оценил ситуацию и, прижимая к себе ребенка, привычно побежал прочь от зверя…
Медведь играл свою игру и гнал человека по лесу, то настигая его, то легка отставая, пропадая из вида, но Иван всегда чувствовал близость зверя. Бежал, переползал через поваленные деревья, перескакивал через ручейки, проходил такие ручейки вброд, прижимая под плащом к груди ребенка, останавливался, переводя дыхание — медведь появлялся, и он снова бежал, сопровождаемый не прекращающимися всхлипами малютки. Времени на то, чтобы остановиться и воспользоваться ружьем, медведь ему не давал. Апатия и усталость валили его с ног как косой, но всхлипывания ребенка поднимали его и гнали вперед похлеще медведя.
Он бежал, не особенно разбирая дороги — главное держать курс на юг. Перескочил через один из ручьев, выбежал на смутно знакомое место, присмотрелся точно — вон те тряпки с детскими испражнениями, ими он девчонку обтирал. Вот и та поляна, еще какие-то тряпки что он оставил. Вот гадство то — по кругу прогнал его хозяин тайги. Вернулся он таки на то же самое место, откуда начинал свой марш! Вон и трава, примятая им, когда лежал. Но стоп! Какое непонятное ощущение вдруг овладело им, когда он увидел, что темно-бурым цветом покрылась местами бледно-желтая, пожухшая трава на поляне, словно кто-то кистью с коричневой краской провел. Видимые даже при этой небесной хмари. Он пригнулся, провел рукой по траве, что так странно побурела, глянул на ладонь, и на ней остались бурые следы, четко видимые, еще без запаха, но Иван уловил не обонянием, а скорее сердцем — это кровь. Причем не его — ну царапали его сучья, но не до такой же степени! Это кровь того медведя!!! Не обильная, но она была! Точно, вон и на снежных пятачках бурые капли видны. Все-таки хорошо достал он зверюгу утром, у скал!
Но медведь не дал Ивану долго торжествовать. Иван услышал, как зверь с шумом ломится в кустах неподалеку, и Ивану пришлось спешно оставить поляну. Бег продолжался.
И лишь к вечеру, когда сумерки окутали лес, Иван оторвался от преследования медведя. Выскочил на очередную полянку. На ней — большая сосна, поваленная бурей. Но место вполне открытое. Зверь не подползет незамеченным.
Одним движением скинул рюкзак и мешок со спины. Ребенок скользнул самотеком на них. Еще не отдышавшись, схватил ружье. Теперь надо стрелять — видел Иван пару раз, обернувшись, что прихрамывал зверь на ту лапу, в которую он, видать, попал утром! Это придавало ему надежду и веру. Значит не такой он хитрый и могучий. Значит, есть еще надежда обнять дочь и у жены попросить прощения, если обидел ее когда-то! В голове проплыл образ дочери, еще маленькой, ковыляющей к нему, на своих еще слабеньких ножках — частенько, когда успевал, забегал Иван в сельпо и покупал конфетки для дочурки, жена ругала его, мол, нечего ребенку зубы с детства портить, он кивал, но все равно покупал, затем, когда жена возилась на кухне, она садилась ему на колени и затем потихоньку, он и дочь поедали их, пряча их всякий раз, когда слышали приближение хозяйки дома. А потом заговорщически хихикали, когда она уходила снова по своим делам. Ничего доченька. Мы еще вернемся. Бог даст и поговорим мы с тобой по душам и конфет шоколадных я тебе накуплю, целый куль, как тогда, когда ты была крохотной еще! Обязательно поговорим! И жену свою он обнимет, и не будет он слушать ее «уйди», и будет молчать, обняв, пока она не растает… а потом он покается, что бил ее. Ну прости… Ведь все мужья нет нет да поколачивают своих жен… Дело житейское! А он ведь не часто это делал!
А медведь затаился. Ну и ладно, подождем! Не впервой. Ради своей единственной в жизни любви, и ради кровинушки своей подождем! Головная боль, о которой он, в процессе бега несколько подзабыл, вернулась к нему. Но пока еще какой-то свет падает с наполовину черного неба, нужно было собрать дров на костры. Ребенок, уже не кричал и не плакал, просто хрипел на рюкзаке, но Ивану было не до него. Он бегал по границе поляны с ружьем в одной руке, а другой рукой собирал валежник, сухие ветви, все, что могло гореть. Ветви павшей сосны тоже пришлись кстати, и вскоре поляна осветилась кострами, загоревшимися по ее периметру. Последние силы ушли на обламывание ветвей сосны.
Иван не особенно то и испугался. Знал что встретится. Вот и встретились. Первой мыслью Ивана было схватить ружье, но он правильно оценил ситуацию и, прижимая к себе ребенка, привычно побежал прочь от зверя…
Медведь играл свою игру и гнал человека по лесу, то настигая его, то легка отставая, пропадая из вида, но Иван всегда чувствовал близость зверя. Бежал, переползал через поваленные деревья, перескакивал через ручейки, проходил такие ручейки вброд, прижимая под плащом к груди ребенка, останавливался, переводя дыхание — медведь появлялся, и он снова бежал, сопровождаемый не прекращающимися всхлипами малютки. Времени на то, чтобы остановиться и воспользоваться ружьем, медведь ему не давал. Апатия и усталость валили его с ног как косой, но всхлипывания ребенка поднимали его и гнали вперед похлеще медведя.
Он бежал, не особенно разбирая дороги — главное держать курс на юг. Перескочил через один из ручьев, выбежал на смутно знакомое место, присмотрелся точно — вон те тряпки с детскими испражнениями, ими он девчонку обтирал. Вот и та поляна, еще какие-то тряпки что он оставил. Вот гадство то — по кругу прогнал его хозяин тайги. Вернулся он таки на то же самое место, откуда начинал свой марш! Вон и трава, примятая им, когда лежал. Но стоп! Какое непонятное ощущение вдруг овладело им, когда он увидел, что темно-бурым цветом покрылась местами бледно-желтая, пожухшая трава на поляне, словно кто-то кистью с коричневой краской провел. Видимые даже при этой небесной хмари. Он пригнулся, провел рукой по траве, что так странно побурела, глянул на ладонь, и на ней остались бурые следы, четко видимые, еще без запаха, но Иван уловил не обонянием, а скорее сердцем — это кровь. Причем не его — ну царапали его сучья, но не до такой же степени! Это кровь того медведя!!! Не обильная, но она была! Точно, вон и на снежных пятачках бурые капли видны. Все-таки хорошо достал он зверюгу утром, у скал!
Но медведь не дал Ивану долго торжествовать. Иван услышал, как зверь с шумом ломится в кустах неподалеку, и Ивану пришлось спешно оставить поляну. Бег продолжался.
И лишь к вечеру, когда сумерки окутали лес, Иван оторвался от преследования медведя. Выскочил на очередную полянку. На ней — большая сосна, поваленная бурей. Но место вполне открытое. Зверь не подползет незамеченным.
Одним движением скинул рюкзак и мешок со спины. Ребенок скользнул самотеком на них. Еще не отдышавшись, схватил ружье. Теперь надо стрелять — видел Иван пару раз, обернувшись, что прихрамывал зверь на ту лапу, в которую он, видать, попал утром! Это придавало ему надежду и веру. Значит не такой он хитрый и могучий. Значит, есть еще надежда обнять дочь и у жены попросить прощения, если обидел ее когда-то! В голове проплыл образ дочери, еще маленькой, ковыляющей к нему, на своих еще слабеньких ножках — частенько, когда успевал, забегал Иван в сельпо и покупал конфетки для дочурки, жена ругала его, мол, нечего ребенку зубы с детства портить, он кивал, но все равно покупал, затем, когда жена возилась на кухне, она садилась ему на колени и затем потихоньку, он и дочь поедали их, пряча их всякий раз, когда слышали приближение хозяйки дома. А потом заговорщически хихикали, когда она уходила снова по своим делам. Ничего доченька. Мы еще вернемся. Бог даст и поговорим мы с тобой по душам и конфет шоколадных я тебе накуплю, целый куль, как тогда, когда ты была крохотной еще! Обязательно поговорим! И жену свою он обнимет, и не будет он слушать ее «уйди», и будет молчать, обняв, пока она не растает… а потом он покается, что бил ее. Ну прости… Ведь все мужья нет нет да поколачивают своих жен… Дело житейское! А он ведь не часто это делал!
А медведь затаился. Ну и ладно, подождем! Не впервой. Ради своей единственной в жизни любви, и ради кровинушки своей подождем! Головная боль, о которой он, в процессе бега несколько подзабыл, вернулась к нему. Но пока еще какой-то свет падает с наполовину черного неба, нужно было собрать дров на костры. Ребенок, уже не кричал и не плакал, просто хрипел на рюкзаке, но Ивану было не до него. Он бегал по границе поляны с ружьем в одной руке, а другой рукой собирал валежник, сухие ветви, все, что могло гореть. Ветви павшей сосны тоже пришлись кстати, и вскоре поляна осветилась кострами, загоревшимися по ее периметру. Последние силы ушли на обламывание ветвей сосны.
Страница 29 из 40
