Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15951
Он глянул на девочку. Вот ведь зараза! Не спит. Безразлично смотрит на небо, едва шевеля губами. Он хотел, было отвернуться, но в этот момент губы девочки сложились в едва различаемую, слабую улыбку, всего лишь краешком рта, но это была настоящая детская улыбка и ее глаза теперь смотрели на него, а не на небо.
— Ох, же сукин я сын! Чего удумал то я… слышь?! — чуть не плакал Иван, растроганный до глубины души. Нет, он здесь точно не один! Есть еще один человек здесь, с ним в этом лесу! И он Иван Сидоров должен выжить хотя бы ради этого человека!
Он повернулся к лесу и закричал, не то медведю, не то той чужой субстанции уговаривавшей его, пару минут назад, умереть и не мучаться:
— А вот х…!!! Не дождешься!!!
С хандрой было покончено. Надо было выбираться из этих дебрей. Другое дело — как? Куда теперь идти, по лесу пришлось бегать так, что теперь он не помнил, как добраться и до той речушки. При ней худо-бедно хоть какой-то ориентир был, а сейчас ни одной зацепки, вокруг море тайги, а над головой бездонный океан сумрачно серого неба.
А что еще медведь удумает? Поведение медведя ему, было, непонятно — давно мог ведь прикончить и сожрать. Цель он свою достиг — выдохся человек, приходи и убивай, чего еще тянуть то?! Ан нет, передышки какие-то дает. С чего бы? Теряет их, что ли иногда?! Или все ж таки и ему тяжело — ведь попал он в него, правда, не всей порцией картечи, но ведь видел Иван, как косолапого словно топором подрубило с одного боку, так, как будто у стола ножку выбило, и покосился стол! Или ружья его побаивается и на открытой местности не хочет подставляться? Или играет медведь с ними, прежде чем сожрать? Вопросов было много. Но и без них голова болит. Пора идти. И Иван, спустя минут пять, уже брел по лесу.
Дождя не было, снега тоже, поэтому Иван нес девочку в открытую, не пряча ее под плащом, прижимая ее одной рукой к груди, а другой рукой придерживая цевье ружья.
Определив по древним дедовским приметам, где юг, Иван настороженно шел по лесу, прислушиваясь к малейшему шороху. Медведь не нападал, но Иван чувствовал, что тот где-то поблизости и пасет его — что-то дышало ему в спину, буравило его своим взглядом. Он временами резко останавливался и оглядывался, до рези в глазах вглядывался в мрачно смеющиеся над ним деревья, но ничего ни видел. Перекрестившись, шел дальше…
Так прошла пара часов. Все те же темные, почти черные ели с раскидистыми ветвями, сосны, березки, дубки. Деревья разные, живые и мертвые, равнодушно цепляющие его по пути, тянущие к нему свои кривые голые лапы-ветви, а под ногами жижа из грязи и гниющих листьев — снег к полудню стаял, а земля еще не успела промерзнуть.
Медведь не нападал. В голове мелькнула слабенькая надежда — может быть, плюнул на них медведь?! Но трезвый разум подсказывал — нет, он еще себя покажет. Поэтому его свободная рука не оставляла ружье.
По дороге девочка постоянно плакала, и он останавливался кормил ее последними припасами, укачивал, уговаривал ее помолчать — и она затихала на время, но потом спустя некоторое время снова начинала подавать голос, невыносимо резкий в намертво — уснувшем царстве леса. Менять пеленки не мог. Берег. Целый мешок загаженного тряпья за спиной, а чистых тряпок почти не осталось.
Прошел еще час. Судя по всему, было около двух часов дня. Серое унылое небо дарило такой же серый, унылый свет и было темновато, хотя до вечера еще было время. От постоянного напряжения, физического и морального, от режущего кожу холода, угасали и без того мизерные силы, и гудела как церковный колокол голова. Иногда голова болела так, что свет впереди него становился мутным как в тумане. Мышцы и кости ломило так, словно они в слесарские тиски попали. Нет. Все. Стоп. Иван сделал привал. Покормил девочку — хлеб еще был, а вот с яичным желтком было худо. Половинка от него, завернутая в газетный обрывок. Он и пошел на обед девочке. Та долго артачилась, не принимая опостылевшую пищу из жеваного хлеба и яичного желтка. Но Иван почти насильно впихнул кашицу ей в рот. Затем распеленал. В нос ему ударил резкий запах детских нечистот. От резкого холода девочка зашлась в захлебывающемся, но беззвучном, осипшем крике.
— А что делать то! Нужно! — крикнул ей Иван. И от увиденного, протянул с досадой:
— Вот бляха муха…
В низу у девочки, до самых пяток, собрались внушительные массы уже загустевшего кала. Прикрыв ребенка плащом, на ощупь, первой попавшейся под руки тряпкой, он вытер девочку — так то будет лучше. Тряпку выкинул подальше, сначала хотел закопать ее, чтобы зверье не пошло по следу, но вспомнил, что медведь все равно караулит их где-то рядом, и плюнул.
— Ох, же сукин я сын! Чего удумал то я… слышь?! — чуть не плакал Иван, растроганный до глубины души. Нет, он здесь точно не один! Есть еще один человек здесь, с ним в этом лесу! И он Иван Сидоров должен выжить хотя бы ради этого человека!
Он повернулся к лесу и закричал, не то медведю, не то той чужой субстанции уговаривавшей его, пару минут назад, умереть и не мучаться:
— А вот х…!!! Не дождешься!!!
С хандрой было покончено. Надо было выбираться из этих дебрей. Другое дело — как? Куда теперь идти, по лесу пришлось бегать так, что теперь он не помнил, как добраться и до той речушки. При ней худо-бедно хоть какой-то ориентир был, а сейчас ни одной зацепки, вокруг море тайги, а над головой бездонный океан сумрачно серого неба.
А что еще медведь удумает? Поведение медведя ему, было, непонятно — давно мог ведь прикончить и сожрать. Цель он свою достиг — выдохся человек, приходи и убивай, чего еще тянуть то?! Ан нет, передышки какие-то дает. С чего бы? Теряет их, что ли иногда?! Или все ж таки и ему тяжело — ведь попал он в него, правда, не всей порцией картечи, но ведь видел Иван, как косолапого словно топором подрубило с одного боку, так, как будто у стола ножку выбило, и покосился стол! Или ружья его побаивается и на открытой местности не хочет подставляться? Или играет медведь с ними, прежде чем сожрать? Вопросов было много. Но и без них голова болит. Пора идти. И Иван, спустя минут пять, уже брел по лесу.
Дождя не было, снега тоже, поэтому Иван нес девочку в открытую, не пряча ее под плащом, прижимая ее одной рукой к груди, а другой рукой придерживая цевье ружья.
Определив по древним дедовским приметам, где юг, Иван настороженно шел по лесу, прислушиваясь к малейшему шороху. Медведь не нападал, но Иван чувствовал, что тот где-то поблизости и пасет его — что-то дышало ему в спину, буравило его своим взглядом. Он временами резко останавливался и оглядывался, до рези в глазах вглядывался в мрачно смеющиеся над ним деревья, но ничего ни видел. Перекрестившись, шел дальше…
Так прошла пара часов. Все те же темные, почти черные ели с раскидистыми ветвями, сосны, березки, дубки. Деревья разные, живые и мертвые, равнодушно цепляющие его по пути, тянущие к нему свои кривые голые лапы-ветви, а под ногами жижа из грязи и гниющих листьев — снег к полудню стаял, а земля еще не успела промерзнуть.
Медведь не нападал. В голове мелькнула слабенькая надежда — может быть, плюнул на них медведь?! Но трезвый разум подсказывал — нет, он еще себя покажет. Поэтому его свободная рука не оставляла ружье.
По дороге девочка постоянно плакала, и он останавливался кормил ее последними припасами, укачивал, уговаривал ее помолчать — и она затихала на время, но потом спустя некоторое время снова начинала подавать голос, невыносимо резкий в намертво — уснувшем царстве леса. Менять пеленки не мог. Берег. Целый мешок загаженного тряпья за спиной, а чистых тряпок почти не осталось.
Прошел еще час. Судя по всему, было около двух часов дня. Серое унылое небо дарило такой же серый, унылый свет и было темновато, хотя до вечера еще было время. От постоянного напряжения, физического и морального, от режущего кожу холода, угасали и без того мизерные силы, и гудела как церковный колокол голова. Иногда голова болела так, что свет впереди него становился мутным как в тумане. Мышцы и кости ломило так, словно они в слесарские тиски попали. Нет. Все. Стоп. Иван сделал привал. Покормил девочку — хлеб еще был, а вот с яичным желтком было худо. Половинка от него, завернутая в газетный обрывок. Он и пошел на обед девочке. Та долго артачилась, не принимая опостылевшую пищу из жеваного хлеба и яичного желтка. Но Иван почти насильно впихнул кашицу ей в рот. Затем распеленал. В нос ему ударил резкий запах детских нечистот. От резкого холода девочка зашлась в захлебывающемся, но беззвучном, осипшем крике.
— А что делать то! Нужно! — крикнул ей Иван. И от увиденного, протянул с досадой:
— Вот бляха муха…
В низу у девочки, до самых пяток, собрались внушительные массы уже загустевшего кала. Прикрыв ребенка плащом, на ощупь, первой попавшейся под руки тряпкой, он вытер девочку — так то будет лучше. Тряпку выкинул подальше, сначала хотел закопать ее, чтобы зверье не пошло по следу, но вспомнил, что медведь все равно караулит их где-то рядом, и плюнул.
Страница 28 из 40
