Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15950
Иван никак не узнавал место, куда его принесло. Да и как узнаешь, тайга огромная, конца края ей нет — до самых льдов Арктики. И куда теперь идти?! Иван почти ничего не помнил за время своей пробежки, он мог лишь приблизительно вспомнить, в какой стороне находится речушка, да и то не был уверен.
Лес торжественно молчал. Иван только теперь вспомнил о девочке на мешке. Она подозрительно тихо вела себя. Иван кинулся к ней.
Девочка лежала тихо, но не спала и лишь спокойно, и как показалось Ивану, с грустью смотрела на бесконечное траурно-серое небо, нависшее над ними. И Иван забыл обо всем, глядя на ребенка. О погоне, о медведе, о женщине, умершей в одинокой лесной избушке. Девочка никак не отреагировала на низко склонившегося над ней Ивана и, поджав губки, словно обижаясь на Ивана за его долгое невнимание к ней, продолжала смотреть на небо, такое же серое, как и ее глаза. Иван настороженно потрогал пальцем ее лицо, красное от недавнего плача. Оно было холодным и влажным.
— Эх, кроха ты моя… — протянул Иван. Затем пощупал ее пеленки. Они были опять мокрыми. Поковырявшись в тряпье, Иван пустил на пеленки последний клок от платья той женщины. Манипуляции с пеленанием проводил под плащом, на ощупь, скоро, грубо. Все это время, его голова проворачивалась почти как у совы — по полному кругу. Медведь то был недалеко. Вот только затаился.
Глянул на девчонку. Та все неотрывно смотрела на небо. Для разнообразия Иван стал предлагать ей кашицу. Думал — выплюнет. Нет, губки задвигались и желток от яйца, предварительно прожеванный Иваном, потихоньку, по крохам, исчезал во рту ребенка, но ее глаза все также безучастно смотрели в небо.
Усталость давила как бетонная плита. Ноги, после переправы через речушку, были безнадежно мокрые, но приходилось терпеть. Холод, витавший в воздухе, добивал его. Голода он не чувствовал, от усталости почти упал на землю рядом с мешком с не спящим ребенком. Усталость от всего пережитого за последние дни была столь сильной, что ему впервые за эти дни, вдруг стало на все наплевать. Ни о чем не хотелось думать. Усталость, в теле, и в душе, прочно овладели им. Ноги стали как будто и не его — не слушали вовсе команды его мозга. Головная боль, как сварливая жена вновь стала пилить его. На все наплевать. Даже на свою жизнь. И ребенок тоже умрет — вон лицо то, какое синюшное, постоянно мокрая, ее еду и едой то не назовешь. Хрипит без конца почему-то. Нет, не выживет она. И ему конец. Задерет его медведь. Как пить дать задерет. Умереть бы так, вроде как бы заснул минут на пять, но чтобы больше не просыпаться. Есть же специальные такие таблетки. Все без боли, спокойно делается. Внезапно, его разум словно поймал некую мысль, то ли его собственную, то ли мозг его уловил некую волну с посланием от кого-то чужого. Он услышал явственный шепот, не то детский, не то женский. Этот шепот вкрался ему в разум и подавил все другие мысли, шепот вкрадчивый, с едва ощущаемой насмешкой:
«Правильно. Все равно не уйдешь… Что же ты мучиться будешь»…
— А что же мне делать то, — как-то лениво безразлично спросил Иван, не в силах даже удивиться этому шепоту.
«Возьми ружье. Прекрати мучения. Все равно умирать. Так без мук. Спокойно». Мягкий, убаюкивающий и успокаивающий. И даже что-то неуловимо знакомое было в интонациях шепота. Но на все теперь было наплевать…
И глаза Ивана машинально нашли ружье. А может и вправду чем так мучаться — взять да приставить дуло себе в рот?! Как-то все стало ясно ему теперь, и легко, а впрямь — нажми на курок, все проблемы и страдания, и головная боль и эти яркие красные вспышки, что иногда приходят с головной болью, и память о теплом времени проведенным с самыми близкими ему людьми, мигом исчезнут. Его рука невольно потянулась к ружью и принялась гладить приклад. Как здорово было бы сейчас взять и умереть и не бегать по бескрайнему, холодному как мертвецкая, лесу. Всего то делов — нажать курок, и потом вечное лето! Опять та же самая головная боль, и снова яркая вспышка — сплошное красное зарево в глазах, а потом белый свет, чьи-то голоса… Точно с ума сходит. Наверняка рак! Врали врачи про склероз! Такие боли в голове и такие видения просто так не приходят! Да и черт с ним с раком! Все одно умирать! И болезнь он свою перехитрит! Вот сейчас приладит ружье дулом в рот, и все! Прощай опухоль! Надурил, однако, я тебя!
Но к его крайнему удивлению в его разум вторглась вторая волна, новая, не менее сильная, такая же независимая от его самого, порожденная не им самим, высказанная шепотом:
«Вставай. Ты должен идти! Только не умирай дорогой, только выживи!»
Иван очнулся, тряхнул головой — господи, неужели с ума сходит?! Оглянулся по сторонам. Нет, ни малейшего намека на присутствие человека. Тишина абсолютная. Даже на кладбищах веселей. Только едва заметно колышутся от слабого ветерка ветви на сонных деревьях. Точно умом тронулся! Как пить дать с ума сошел!
Лес торжественно молчал. Иван только теперь вспомнил о девочке на мешке. Она подозрительно тихо вела себя. Иван кинулся к ней.
Девочка лежала тихо, но не спала и лишь спокойно, и как показалось Ивану, с грустью смотрела на бесконечное траурно-серое небо, нависшее над ними. И Иван забыл обо всем, глядя на ребенка. О погоне, о медведе, о женщине, умершей в одинокой лесной избушке. Девочка никак не отреагировала на низко склонившегося над ней Ивана и, поджав губки, словно обижаясь на Ивана за его долгое невнимание к ней, продолжала смотреть на небо, такое же серое, как и ее глаза. Иван настороженно потрогал пальцем ее лицо, красное от недавнего плача. Оно было холодным и влажным.
— Эх, кроха ты моя… — протянул Иван. Затем пощупал ее пеленки. Они были опять мокрыми. Поковырявшись в тряпье, Иван пустил на пеленки последний клок от платья той женщины. Манипуляции с пеленанием проводил под плащом, на ощупь, скоро, грубо. Все это время, его голова проворачивалась почти как у совы — по полному кругу. Медведь то был недалеко. Вот только затаился.
Глянул на девчонку. Та все неотрывно смотрела на небо. Для разнообразия Иван стал предлагать ей кашицу. Думал — выплюнет. Нет, губки задвигались и желток от яйца, предварительно прожеванный Иваном, потихоньку, по крохам, исчезал во рту ребенка, но ее глаза все также безучастно смотрели в небо.
Усталость давила как бетонная плита. Ноги, после переправы через речушку, были безнадежно мокрые, но приходилось терпеть. Холод, витавший в воздухе, добивал его. Голода он не чувствовал, от усталости почти упал на землю рядом с мешком с не спящим ребенком. Усталость от всего пережитого за последние дни была столь сильной, что ему впервые за эти дни, вдруг стало на все наплевать. Ни о чем не хотелось думать. Усталость, в теле, и в душе, прочно овладели им. Ноги стали как будто и не его — не слушали вовсе команды его мозга. Головная боль, как сварливая жена вновь стала пилить его. На все наплевать. Даже на свою жизнь. И ребенок тоже умрет — вон лицо то, какое синюшное, постоянно мокрая, ее еду и едой то не назовешь. Хрипит без конца почему-то. Нет, не выживет она. И ему конец. Задерет его медведь. Как пить дать задерет. Умереть бы так, вроде как бы заснул минут на пять, но чтобы больше не просыпаться. Есть же специальные такие таблетки. Все без боли, спокойно делается. Внезапно, его разум словно поймал некую мысль, то ли его собственную, то ли мозг его уловил некую волну с посланием от кого-то чужого. Он услышал явственный шепот, не то детский, не то женский. Этот шепот вкрался ему в разум и подавил все другие мысли, шепот вкрадчивый, с едва ощущаемой насмешкой:
«Правильно. Все равно не уйдешь… Что же ты мучиться будешь»…
— А что же мне делать то, — как-то лениво безразлично спросил Иван, не в силах даже удивиться этому шепоту.
«Возьми ружье. Прекрати мучения. Все равно умирать. Так без мук. Спокойно». Мягкий, убаюкивающий и успокаивающий. И даже что-то неуловимо знакомое было в интонациях шепота. Но на все теперь было наплевать…
И глаза Ивана машинально нашли ружье. А может и вправду чем так мучаться — взять да приставить дуло себе в рот?! Как-то все стало ясно ему теперь, и легко, а впрямь — нажми на курок, все проблемы и страдания, и головная боль и эти яркие красные вспышки, что иногда приходят с головной болью, и память о теплом времени проведенным с самыми близкими ему людьми, мигом исчезнут. Его рука невольно потянулась к ружью и принялась гладить приклад. Как здорово было бы сейчас взять и умереть и не бегать по бескрайнему, холодному как мертвецкая, лесу. Всего то делов — нажать курок, и потом вечное лето! Опять та же самая головная боль, и снова яркая вспышка — сплошное красное зарево в глазах, а потом белый свет, чьи-то голоса… Точно с ума сходит. Наверняка рак! Врали врачи про склероз! Такие боли в голове и такие видения просто так не приходят! Да и черт с ним с раком! Все одно умирать! И болезнь он свою перехитрит! Вот сейчас приладит ружье дулом в рот, и все! Прощай опухоль! Надурил, однако, я тебя!
Но к его крайнему удивлению в его разум вторглась вторая волна, новая, не менее сильная, такая же независимая от его самого, порожденная не им самим, высказанная шепотом:
«Вставай. Ты должен идти! Только не умирай дорогой, только выживи!»
Иван очнулся, тряхнул головой — господи, неужели с ума сходит?! Оглянулся по сторонам. Нет, ни малейшего намека на присутствие человека. Тишина абсолютная. Даже на кладбищах веселей. Только едва заметно колышутся от слабого ветерка ветви на сонных деревьях. Точно умом тронулся! Как пить дать с ума сошел!
Страница 27 из 40
