Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15954
Не заметила девочка испытующего, внимательного взгляда отца. Не заметила, как вошел он следом за ней в комнату, а когда заметила, то радостно, захлебываясь от радости сообщила:
— Если мы завтра конкурс выиграем, то в город поедем, на смотр самодеятельности! Представляешь пап! — ее глаза светились своим, еще детским счастьем и не хотели замечать пристально — оценивающих глаз отца. Лишь слегка уловив выражение его лица, все бегая по комнате, впопыхах, со смехом спросила:
— Пап ты что такой кислый сегодня? Опять с мамкой что не поделили? Ну вы даете! Мне скоро двенадцать стукнет, а вы как маленькие ей богу, то ссоритесь, то миритесь…
Иван молчал. Хмель еще не прошел. Злость душила его. Злость и желание найти правду. Дочка тем временем сняла пионерский галстук, затем фартук черный школьный. Затем, не стесняясь отца и форменное школьное платье, осталась в майке и колготках.
Кроме злости Иван почувствовал еще одно чувство, странное, гадкое и скользкое, змейкой вползшее в его душу — смотри-ка, десять лет всего, а формы то вон они, и грудь вырисовывается, и сзади то бугор оформился, и бедра то не как у одиннадцатилетней… И шустрая то какая… Нет… шалишь… Не Сидоровская это порода! У них то и в двадцать лет девки костлявые ходят, как селедки, ни щипнуть, ни ладонью охватить, квелые какие-то, бесцветные, как квашеная капуста … А посмотри на эту, и на месте спокойно не стоит, а через год гляди и кровь пойдет бабья, взрослая! Нееет, определенно не Сидоровская, не его порода то…
И почувствовал он, как прилила кровь к нему, туда, ниже живота… И почувствовал он, как, напряглось у него там, между ног… когда он глядел на девочку… Ах Мария, ах да сучка! Захаркина-то ведь пацанка! Точно Захаркина! Девочка его не стеснялась, так и стояла в колготках и майке, что-то говорила отцу, суматошно роясь в шкафу, что-то ища в нем, рассказывая о каких то смешных на ее взгляд событиях в школе, а он, сам того не замечая, подходил все ближе и ближе, пока не встал рядом с ней. Девочка почувствовала его близкое присутствие, повернулась, наконец, к отцу. Она еще не понимала, что творится в душе у самого близкого человека, ее глаза все еще светились радостью при виде отца, от предвкушения своих детских радостей в школе, от первого снега, что подморозил ее щеки, от всего того, что ожидало ее в этой жизни. Она смотрела на него радостно и доверчиво как всякий ребенок смотрит на своего отца, а его руки уже потянулись к ней, охватили ее плечи:
— Пойдем посидим дочка…
Хихикнула:
— Что секрет, какой?!
Но на кровать вместе с ним села. А он, всматриваясь в ее глаза, натужно, еле сдерживая себя, просипел:
— И что там в школе говоришь, делается Захаровна?
— Кто???
Его рука уже легла ей на коленки. На лице появилась широкая, ненатуральная улыбка.
— Ну ладно, ты не пугайся, не пугайся отца то… — крепкие мужские руки стали мять детскую плоть на бедрах, а другая рука обхватила девочку за плечи.
Огонек тревоги сверкнул в ее глазах:
— Что ты пап… пусти… ты это что…
Но та рука крепко держала ее за плечи, как тиски. А второй уже все нипочем было, уже гуляла выше, и еще выше, добралась до пояса и с ходу нырнула под колготки. Юное девичье тело обожгло его ладонь. Он уже не слышал, как захныкала она жалобно, не понимая, что от нее требуется и почему так страшно нехорошо ведет себя ее отец… самый дорогой человек — сродни матери…
— Пап ну хватит… пап… хватит…
Иван рывком содрал с себя брюки, высвободил наружу свое мужское естество. Девочка видела это, и ее рот раскрылся — но крика не было, мешали спазмы. Спазмы горя и отчаяния. А дальше был мрак. И в мраке том он видел ее глаза, широко раскрытые от ужаса. А затем был сплошной крик его девочки…
Она билась под ним, но куда ей пичужке совладать с матерым мужиком…
Глянул ей в глаза, а в них бездонный ужас, и ее рот, с окровавленными губами, открыт в уже беззвучном крике, только хрип раздается.
— Потерпи красавица, сейчас слегка больно будет, но пройдет… и будешь ты как все… бляди…
Из ее горла раздался пронзительный крик:
— Папа… нет…
Она все еще называла его папой, а он совсем потеряв рассудок, зажав ей рот ладонью, падал… падал туда, откуда уже не поднимаются… падал туда, где теряют самое дорогое… навсегда…
Через минут пять все было кончено. Он слез с судорожно всхлипывающей, отвернувшейся к стене девочки… Он собирался что-то сказать ей, порция сознания и вины вернулась к нему, как вдруг дверь в комнату распахнулась, и на пороге он увидел Марию. С обильной кровью на лице, с растрепанными во все стороны волосами. С горящими, словно в огне глазами. И девочка притихла, обернувшись, и увидев свою мать в таком виде, в каком никогда не видела…
В руках у жены была та самая премиальная двустволка. Иван вспомнил, что оставил он ее в зале, рядом с неподвижно лежащим телом жены… Жена за пару секунд окинула взглядом комнату. Увидела плачущую, обнаженную снизу дочь, кровь на постели, на ее голых ногах, спущенные штаны у него, до самых сапог, его опавший, усталый член, весь в детской крови.
— Если мы завтра конкурс выиграем, то в город поедем, на смотр самодеятельности! Представляешь пап! — ее глаза светились своим, еще детским счастьем и не хотели замечать пристально — оценивающих глаз отца. Лишь слегка уловив выражение его лица, все бегая по комнате, впопыхах, со смехом спросила:
— Пап ты что такой кислый сегодня? Опять с мамкой что не поделили? Ну вы даете! Мне скоро двенадцать стукнет, а вы как маленькие ей богу, то ссоритесь, то миритесь…
Иван молчал. Хмель еще не прошел. Злость душила его. Злость и желание найти правду. Дочка тем временем сняла пионерский галстук, затем фартук черный школьный. Затем, не стесняясь отца и форменное школьное платье, осталась в майке и колготках.
Кроме злости Иван почувствовал еще одно чувство, странное, гадкое и скользкое, змейкой вползшее в его душу — смотри-ка, десять лет всего, а формы то вон они, и грудь вырисовывается, и сзади то бугор оформился, и бедра то не как у одиннадцатилетней… И шустрая то какая… Нет… шалишь… Не Сидоровская это порода! У них то и в двадцать лет девки костлявые ходят, как селедки, ни щипнуть, ни ладонью охватить, квелые какие-то, бесцветные, как квашеная капуста … А посмотри на эту, и на месте спокойно не стоит, а через год гляди и кровь пойдет бабья, взрослая! Нееет, определенно не Сидоровская, не его порода то…
И почувствовал он, как прилила кровь к нему, туда, ниже живота… И почувствовал он, как, напряглось у него там, между ног… когда он глядел на девочку… Ах Мария, ах да сучка! Захаркина-то ведь пацанка! Точно Захаркина! Девочка его не стеснялась, так и стояла в колготках и майке, что-то говорила отцу, суматошно роясь в шкафу, что-то ища в нем, рассказывая о каких то смешных на ее взгляд событиях в школе, а он, сам того не замечая, подходил все ближе и ближе, пока не встал рядом с ней. Девочка почувствовала его близкое присутствие, повернулась, наконец, к отцу. Она еще не понимала, что творится в душе у самого близкого человека, ее глаза все еще светились радостью при виде отца, от предвкушения своих детских радостей в школе, от первого снега, что подморозил ее щеки, от всего того, что ожидало ее в этой жизни. Она смотрела на него радостно и доверчиво как всякий ребенок смотрит на своего отца, а его руки уже потянулись к ней, охватили ее плечи:
— Пойдем посидим дочка…
Хихикнула:
— Что секрет, какой?!
Но на кровать вместе с ним села. А он, всматриваясь в ее глаза, натужно, еле сдерживая себя, просипел:
— И что там в школе говоришь, делается Захаровна?
— Кто???
Его рука уже легла ей на коленки. На лице появилась широкая, ненатуральная улыбка.
— Ну ладно, ты не пугайся, не пугайся отца то… — крепкие мужские руки стали мять детскую плоть на бедрах, а другая рука обхватила девочку за плечи.
Огонек тревоги сверкнул в ее глазах:
— Что ты пап… пусти… ты это что…
Но та рука крепко держала ее за плечи, как тиски. А второй уже все нипочем было, уже гуляла выше, и еще выше, добралась до пояса и с ходу нырнула под колготки. Юное девичье тело обожгло его ладонь. Он уже не слышал, как захныкала она жалобно, не понимая, что от нее требуется и почему так страшно нехорошо ведет себя ее отец… самый дорогой человек — сродни матери…
— Пап ну хватит… пап… хватит…
Иван рывком содрал с себя брюки, высвободил наружу свое мужское естество. Девочка видела это, и ее рот раскрылся — но крика не было, мешали спазмы. Спазмы горя и отчаяния. А дальше был мрак. И в мраке том он видел ее глаза, широко раскрытые от ужаса. А затем был сплошной крик его девочки…
Она билась под ним, но куда ей пичужке совладать с матерым мужиком…
Глянул ей в глаза, а в них бездонный ужас, и ее рот, с окровавленными губами, открыт в уже беззвучном крике, только хрип раздается.
— Потерпи красавица, сейчас слегка больно будет, но пройдет… и будешь ты как все… бляди…
Из ее горла раздался пронзительный крик:
— Папа… нет…
Она все еще называла его папой, а он совсем потеряв рассудок, зажав ей рот ладонью, падал… падал туда, откуда уже не поднимаются… падал туда, где теряют самое дорогое… навсегда…
Через минут пять все было кончено. Он слез с судорожно всхлипывающей, отвернувшейся к стене девочки… Он собирался что-то сказать ей, порция сознания и вины вернулась к нему, как вдруг дверь в комнату распахнулась, и на пороге он увидел Марию. С обильной кровью на лице, с растрепанными во все стороны волосами. С горящими, словно в огне глазами. И девочка притихла, обернувшись, и увидев свою мать в таком виде, в каком никогда не видела…
В руках у жены была та самая премиальная двустволка. Иван вспомнил, что оставил он ее в зале, рядом с неподвижно лежащим телом жены… Жена за пару секунд окинула взглядом комнату. Увидела плачущую, обнаженную снизу дочь, кровь на постели, на ее голых ногах, спущенные штаны у него, до самых сапог, его опавший, усталый член, весь в детской крови.
Страница 31 из 40
