Она лежала неподвижно. Волосы, золотые с песчаным отливом, разметались по выгоревшей жёлтой траве с частыми проплешинами, густо запачканные липкой кровью. Если бы она даже попыталась встать, всё равно не смогла бы этого сделать — чей-то тяжёлый чемодан покоился на груди, лишая всякой возможности глотнуть воздуха, а торчащий из ноги обломок того, что ещё пять минут назад было поездом, прочно приковывал к земле…
28 мин, 51 сек 5997
Сломя голову, бросилась она в другую сторону, где находился зал и комната Лизы. У последней прямо с потолка свесились ещё одни руки. Марина чувствовала, как они тянутся к её волосам. Оставалось одно — бежать в зал.
В большой комнате рук не было, и женщина смогла, наконец, перевести дух.
Но что это? Почему проход, через который она только что вбежала, стремительно заволакивает паутина, каждую секунду становящаяся всё плотнее?
Приглядевшись, Марина увидела две пары рук — одна сверху, другая снизу. Ловкие пальцы, быстро извиваясь, плели из нитей свою тюремную решётку.
«Всё, я в западне!» — с ужасом подумала женщина.
Теперь бежать было некуда. И руки, воспользовавшись этим, стали расти отовсюду, как грибы после дождя. Из дивана, из шкафов и тумбочек, из кресел и журнального столика, с пола, с потолка, со стен. Все они тянулись к Марине, норовя схватить, завлечь в свою смертоносную паутину, чтобы утащить в бездну.
— Прочь! Прочь! Изыдите! — завопила она, отступая к окну.
Но руки и не думали её слушаться. Всё гуще становился их лес. Вскоре из-за них стало не видно ковра. Марина вдруг отчётливо вспомнила сегодняшнее число…
— Пожалуйста! Не надо! — кричала она, запрыгивая на подоконник. — Я не хочу умирать!
Глухие к её мольбам, руки стали спускаться к ней с потолка, приближаясь с чудовищной скоростью.
Резко дёрнув створку окна, Марина рванулась вперёд. Прочь от них, прочь от всего этого кошмара.
Лишь в последний момент она заметила, как из серого асфальта глядят белые пятна рук…
Непростое дело. И ежу понятно, что без откатов и грубых нарушений здесь не обошлось. Надо будет сделать депутатский запрос в правоохранительные органы. Не факт, конечно, что получишь своевременный и адекватный ответ — там, по всей вероятности, тоже всё схвачено. Так же, как и в городском суде, куда Георгий планировал обращаться.
Эх, если бы можно было вот так разом покончить со всей этой коррупцией, что, как раковая опухоль, пустила свои метастазы во все госорганы! Ведь были ж в роду у Георгия колдуны. По крайней мере, один, о котором покойная бабушка рассказывала. Якобы у её дедушки брат обладал этим даром. Передал ли он его кому-нибудь или нет — неизвестно, но потомков, которые могли бы сей дар унаследовать через поколение, он после себя не оставил. Брату родному, может, и передал, но на этом пути колдовская сила явно иссякла. Ни бабушка (единственная его внучка), ни сам Георгий с его младшей сестрой никогда не примечали за собой ни малейшего признака, что они этой силой хоть сколько-нибудь обладают.
Так что приходилось обходиться без колдовства — делать свою работу и надеяться (даже безо всяких на то оснований), что ежедневные труды, в конце концов, дадут результат.
А результаты, к слову сказать, были далеко не всегда, к разочарованию многих граждан, что к нему обращались. Судя по письмам, они считали Георгия чуть ли не всемогущим. Его депутатский мандат действовал на них подобно «ключу жизни» в руках древнеегипетского Ра.
Жители дома номе восемь, чья земля имела несчастье приглянуться застройщикам, не были исключением. Для них Георгий был последней надеждой добиться справедливости в этом несправедливом государстве и сохранить свои квартиры. Или, на худой конец, добиться более-менее равноценной замены, или компенсации.
А раз он последняя надежда, то не имеет права опускать руки. Даже если велика вероятность, что, не найдя защиты, эти же люди обругают Георгия по первое число. Всегда ведь остаётся хотя бы один процент благоприятного исхода. Закончилась же благополучно история с Мишей Козиным, которого органы опеки и попечительства так и норовили запихнуть в детдом. Правда, тут больше не его заслуга, а Пашки, стойко выдержавшего все бюрократические пытки. Сразу видно, очень любил он свою Оксанку.
Так, думая о делах насущных, Георгий вышел во двор, которым иногда ходил, чтобы скоротать путь. Внимание его привлекла толпа зевак, что-то бурно обсуждавших.
Подойдя поближе, депутат услышал сокрушённые возгласы:
— Ох, допилась!… С ума съехала!… Такое горе!
— Что тут случилось? — спросил Георгий стоявшую ближе к нему старушку.
— Женщина в окно выбросилась. С четвёртого этажа. Ты тут скорую вызвали, да, похоже, без толку. Она уже наверняка мёртвая… А вот, кстати, и скорая.
Действительно, невдалеке показалась машина с мигалкой и надписью «03». Оттуда вышли двое — мужчина и светловолосая женщина в белых халатах.
Зевакам пришлось расступиться, когда пострадавшую клали на носилки. Одного взгляда хватило, чтобы убедиться, что старушка была права — скорая тут не поможет. Открытые глаза безжизненно смотрели в сторону, бледное, как мел, лицо с перепачканными кровью тёмными волосами с трудом удерживала неестественно вывернутая шея. Георгий узнал эту женщину.
Несчастная мать, безутешно рыдающая над телом сбитого машиной мальчика. Должно быть, бедная женщина не смогла пережить такого горя, вот и покончила с собой. А тот врач, что сейчас кладёт её на носилки, тоже был с ней в тот злополучный день.
В большой комнате рук не было, и женщина смогла, наконец, перевести дух.
Но что это? Почему проход, через который она только что вбежала, стремительно заволакивает паутина, каждую секунду становящаяся всё плотнее?
Приглядевшись, Марина увидела две пары рук — одна сверху, другая снизу. Ловкие пальцы, быстро извиваясь, плели из нитей свою тюремную решётку.
«Всё, я в западне!» — с ужасом подумала женщина.
Теперь бежать было некуда. И руки, воспользовавшись этим, стали расти отовсюду, как грибы после дождя. Из дивана, из шкафов и тумбочек, из кресел и журнального столика, с пола, с потолка, со стен. Все они тянулись к Марине, норовя схватить, завлечь в свою смертоносную паутину, чтобы утащить в бездну.
— Прочь! Прочь! Изыдите! — завопила она, отступая к окну.
Но руки и не думали её слушаться. Всё гуще становился их лес. Вскоре из-за них стало не видно ковра. Марина вдруг отчётливо вспомнила сегодняшнее число…
— Пожалуйста! Не надо! — кричала она, запрыгивая на подоконник. — Я не хочу умирать!
Глухие к её мольбам, руки стали спускаться к ней с потолка, приближаясь с чудовищной скоростью.
Резко дёрнув створку окна, Марина рванулась вперёд. Прочь от них, прочь от всего этого кошмара.
Лишь в последний момент она заметила, как из серого асфальта глядят белые пятна рук…
Непростое дело. И ежу понятно, что без откатов и грубых нарушений здесь не обошлось. Надо будет сделать депутатский запрос в правоохранительные органы. Не факт, конечно, что получишь своевременный и адекватный ответ — там, по всей вероятности, тоже всё схвачено. Так же, как и в городском суде, куда Георгий планировал обращаться.
Эх, если бы можно было вот так разом покончить со всей этой коррупцией, что, как раковая опухоль, пустила свои метастазы во все госорганы! Ведь были ж в роду у Георгия колдуны. По крайней мере, один, о котором покойная бабушка рассказывала. Якобы у её дедушки брат обладал этим даром. Передал ли он его кому-нибудь или нет — неизвестно, но потомков, которые могли бы сей дар унаследовать через поколение, он после себя не оставил. Брату родному, может, и передал, но на этом пути колдовская сила явно иссякла. Ни бабушка (единственная его внучка), ни сам Георгий с его младшей сестрой никогда не примечали за собой ни малейшего признака, что они этой силой хоть сколько-нибудь обладают.
Так что приходилось обходиться без колдовства — делать свою работу и надеяться (даже безо всяких на то оснований), что ежедневные труды, в конце концов, дадут результат.
А результаты, к слову сказать, были далеко не всегда, к разочарованию многих граждан, что к нему обращались. Судя по письмам, они считали Георгия чуть ли не всемогущим. Его депутатский мандат действовал на них подобно «ключу жизни» в руках древнеегипетского Ра.
Жители дома номе восемь, чья земля имела несчастье приглянуться застройщикам, не были исключением. Для них Георгий был последней надеждой добиться справедливости в этом несправедливом государстве и сохранить свои квартиры. Или, на худой конец, добиться более-менее равноценной замены, или компенсации.
А раз он последняя надежда, то не имеет права опускать руки. Даже если велика вероятность, что, не найдя защиты, эти же люди обругают Георгия по первое число. Всегда ведь остаётся хотя бы один процент благоприятного исхода. Закончилась же благополучно история с Мишей Козиным, которого органы опеки и попечительства так и норовили запихнуть в детдом. Правда, тут больше не его заслуга, а Пашки, стойко выдержавшего все бюрократические пытки. Сразу видно, очень любил он свою Оксанку.
Так, думая о делах насущных, Георгий вышел во двор, которым иногда ходил, чтобы скоротать путь. Внимание его привлекла толпа зевак, что-то бурно обсуждавших.
Подойдя поближе, депутат услышал сокрушённые возгласы:
— Ох, допилась!… С ума съехала!… Такое горе!
— Что тут случилось? — спросил Георгий стоявшую ближе к нему старушку.
— Женщина в окно выбросилась. С четвёртого этажа. Ты тут скорую вызвали, да, похоже, без толку. Она уже наверняка мёртвая… А вот, кстати, и скорая.
Действительно, невдалеке показалась машина с мигалкой и надписью «03». Оттуда вышли двое — мужчина и светловолосая женщина в белых халатах.
Зевакам пришлось расступиться, когда пострадавшую клали на носилки. Одного взгляда хватило, чтобы убедиться, что старушка была права — скорая тут не поможет. Открытые глаза безжизненно смотрели в сторону, бледное, как мел, лицо с перепачканными кровью тёмными волосами с трудом удерживала неестественно вывернутая шея. Георгий узнал эту женщину.
Несчастная мать, безутешно рыдающая над телом сбитого машиной мальчика. Должно быть, бедная женщина не смогла пережить такого горя, вот и покончила с собой. А тот врач, что сейчас кладёт её на носилки, тоже был с ней в тот злополучный день.
Страница 7 из 8
