Русалкины дети

— А разве ты пришел за чем-то еще, Анн? Не притворяйся, ты ведь рассказал мне все это, чтобы я почувствовал себя гаденышем, ведь так? — спросил человек за столом. — Ты не понимаешь, что не всякое усилие вознаграждается, а успех приходит только с опытом. У тебя все получается, ты не делаешь ошибок. Если бы ты только дал себе труд подумать, как много труда я в это вложил!

— Кайгер? — пробормотал Анн. — Послушай, успокойся…

— Замолчи! — оборвал его Стах. — Ты хочешь убедить меня в том, что они умерли. Но они не умерли, нет! Они ушли в лучший мир, и каждого — ты слышишь, Анн? — каждого дождалась мамочка. Только я один… Я старый, Анн, а у старых мальчиков не бывает мам. Ты ведь этого хотел, этого ждал. Ты так старался убедить меня в том, что у меня нет мамочки!

Его руки дрожали и дуло револьвера прыгало.

— А я ведь послушный мальчик. Я делал, как она хотела, Анн, — продолжил он. У него текло из носа, из глаз и изо рта. — Мамочка плохого не посоветует. Я искал ее так долго, что она почти забыла обо мне. Ты бы слышал, Анн, как они плачут по ночам там, в реке! Они ищут своих деток. Я только хотел помочь. Только помочь! Я же не виноват, что все так вышло…

ґ— Кайгер, — сказал Анн, — ты ведь не хуже меня понимаешь, что убил их. И скормил тварям.

— Нет! — Стах вскочил и с ненавистью уставился на него. — Ты так говоришь нарочно! Ты всегда желал мне смерти. Как и он… Да, как и он. Вы оба хотели бы, чтобы я умер.

— Он? — переспросил Габрош. Странное дело — ему совершенно не было страшно. Стах плакал, жалостно сморщившись. Лицо его сделалось похожим на сушеную ягоду.

— Мой братик, — выдавил он. Судорожные всхлипы стихли, сменившись неудержимым потоком жалоб. — Мой братик злой, совсем как ты, Анн! Он обещал наказать меня. Но ведь мамочке нужно кого-то любить. Ей нужен был еще один сыночек. Он еще маленький, и поэтому она любит его. Ты думаешь, я — Бог? Я не сумасшедший, Анн. Я знаю, кто я и кто… Бог — зло и безумие, как и мой маленький братик, который привел его, а я старался делать добро. Видит небо, я так старался!

— Ты приводил детей к реке и сталкивал их с обрыва, — сказал Анн. — Ты говорил, что русалки — их настоящие мамы, и они ждут их там, внизу. И они действительно ждали. Сорок шесть детей. Сорок шесть роскошных обедов.

— Сорок шесть, — тупо повторил Стах. — Разве сорок шесть?

ґ— Сейчас уже сорок семь, — уточнил Анн. — Мы поговорим об этом позже. Ты ведь расскажешь мне еще о твоем братике, который во всем этом виноват? Я понимаю, что все это делал не ты. Положи револьвер, Кайгер.

Стах уставился на револьвер в своей руке непонимающим взглядом, словно вспоминая, что это за штука такая, и вдруг ловко засунул дуло себе в рот.

— Кайгер! — окликнул Анн. — Погоди…

Звук выстрела показался ему чересчур громким. Серое, красное, белое выплеснулось наружу, запятнало стол и солнечный круг на полу. Внизу, в карцере, тоскливо выл безумец, имени которого Габрош не знал.

«Нужно вызвать полицию, — подумал Анн. — Пусть приберут здесь и организуют похороны». Учение говорит, что нет вины на мертвом. Эту тяжесть несут лишь живые, а смерть искупает любой долг. Поэтому, вероятно, и принято приговаривать самых страшных преступников к смерти.

Кайгер сам судил себя, сам же и привел в исполнение приговор. Может быть, согласно Учению, в этом и было что-то положительное, но душа Габроша отчего-то погрузилась в промозглые осенние сумерки. Он покидал Никорин Вал с тяжелым сердцем. Болела голова, словно он надышался амбры, и беспокойный ветер теребил верхушки деревьев, как теребит взволнованная женщина свой кружевной платочек.

Лошадь, выделенная властями лечебнице, оказалась так себе. Габрош добрался в Холмы, когда уже стемнело. От реки тянуло холодом, холмовчане крепко спали и даже собаки, до того еженощно устраивавшие концерт, отчего-то молчали. Он разбудил трактирного слугу. Тот глянул на него неприязненно, однако лошадь принял. Анн с запоздалым раскаянием подумал о большаковской скотинке, оставленной безвестному пастуху. Нужно было, наверное, забрать ее и вернуть хозяину, но уезжая из города, он о ней даже не вспомнил. Будто было у него время возиться с охромевшей лошадью!

Он хотел бы подождать до утра. Выспаться, выпить чаю и отправиться в приют с рассветом. Вряд ли кто-то осудил бы его за это, да и немного найдется охотников осуждать офицера УВР. У него ломило спину и голова все еще была тяжелой и гулкой, словно старый колокол. Он плохо видел в темноте. Он с утра ничего не ел, а там, наверху, во тьме, поджидало его «зло и безумие».

Он снял сапоги, нашарил в казенной сумке другие, работы ромальских мастеров, сухие и легкие, как осенние листья. Переобулся, оставив промокшую и воняющую потом обувку возле конюшни, и отправился в приют.