Русалкины дети

В ночной темноте лес на холме казался более живым, чем днем, при свете солнца. В траве стрекотали ночные насекомые, гулко ухала где-то сова. От реки доносилось переливистое русалочье треньканье и щелканье. Анн дошел до обрыва. Впервые за много лет он совсем не чувствовал страха. Мысль о Соседях, блуждающих во тьме, скрывающихся в холодной черноте речных вод, не вызывала у него никаких особенных чувств.

«Самые страшные чудовища, — рассеянно думал он, глядя на раскапризничавшуюся по весне реку, — прячутся внутри, не рискуя выходить наружу. И они верней любых зверей, Соседей и богов способны убить нас». Ему казалось несправедливым такое положение. Он хотел молиться, но не находил подобающих слов. На языке вертелись обвинения, которые разумный человек не стал бы адресовать Небу. Небо не может быть виновным. «Каждый человек — отец своей беды», — бормотал Анн себе под нос. Учение всегда было ему утешением, потому что он твердо знал — в мудрости спасение. Анн очень хотел спастись, хотя от чего именно, никогда не задумывался.

Растерянный ночной ветер, промозглый и тяжелый от воды, блуждал меж деревьев. Он метался то в одну, то в другую сторону, точно никак не мог решить, куда же ему дуть. Горловое, ласкающее «хурр» и звонкое«тса-ча-ча» то взметывалось, то угасало в нервном, взбаламученном воздухе — на реке пели русалки.

Габрош пробирался по лесу почти на ощупь. На лицо раза два или три уже легла невидимая паучья сеть, под ногами то и дело взрывались бесполезные грибы-вонючки. Их семена оседали на новеньких служебных сапогах Анна. Он потерял тропинку и теперь продирался сквозь кусты с той же яростью, с какой, бывало, молился, когда ему становилось страшно. Иногда ему казалось — он мало верует в Учение и не способен надеяться на милость Неба. Разве тот, кто и впрямь верит, станет бояться смерти оттого, что не знает — какова она, когда придет за ним и что будет после? Истинно верующему достаточно знать, что все будет хорошо и Небо о нем позаботится. Только верою слабый, такой, как он, Габрош, мучается сомнениями и подвержен страхам — так говорилось в Учении. Он знал зло, которое мог победить в одиночку, и зло, с которым можно было справиться всем миром. Он знал нищих и убийц, говорил со шпионами и командирами боевых отрядов, тайно засланных на территорию Империи. Он не нуждался в помощи Неба для того, чтобы спастись от этого зла и спасти от него других. Он точно знал, как это зло устроено и что следует сделать с ним. Он был офицер, а офицеры не боятся своей работы.

Страх Габроша начинался там, где он был вынужден полагаться на других, полагаться безусловно и абсолютно, не рассуждая и не пытаясь осмыслить происходящего. Отчего-то он никак не мог почувствовать этого абсолютного доверия, предписанного Небом: «Веруй, что о тебе позаботятся и будет по вере твоей». Ему спокойнее было бы самому продираться однажды через смерть, как сейчас он продирался через лес, зная, что вот там — обрыв, а с другой стороны — вершина холма и серая холодная коробка приюта. Но ничего, кроме общеизвестного «не страшись смерти, ибо смерть — путь ко благу и воссоединению для достойных», у него не было. Он молился. Он исполнял все, надеясь войти в число достойных Неба, но все никак не умел понять, как это — благо. Каково оно на вкус и на ощупь, чем пахнет и из чего состоит? Он веровал, но только той особенной, слабой верой, на которую способны взрослые, рациональные, разумные люди — с оглядкой и смутным, но непременно примешивающимся к вере страхом ошибиться в надежности того, на кого приходится надеяться.

Габрош споткнулся о корень и чуть не упал.

— Песьи шкуры, что ж это такое! — выругался он.

— Г-г-господин? — послышалось из темноты. Голосок был испуганный, детский, с едва уловимой хрипотцой. Так бывает если долго плакать.

— Кто это? — спросил он.

— Яжечка, господин, — девочка всхлипнула и выбралась из-за дерева. Волосы у нее были растрепаны, а лицо измазано в чем-то темном. Она вытерла нос кулачком и громко икнула. Плечи ее вздрогнули.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Габрош так сурово, как только мог. — Тебя в деревне обыскались! Разве не велено тебе было по ночам дома сидеть?

Девчонка жалко скривила губы и, кажется, собралась реветь снова.

— Иди домой, — скомандовать Габрош. Ему было неловко, он никогда не умел обращаться с детьми, даже тогда, когда сам был ребенком. — Нет, погоди. Я сам отведу тебя. Мало ли… Как тебя звать-то?

— Сташей, — ответила она.

— Что же, Сташа, ты не знаешь, что по ночам в лесу опасно? Заблудилась ты, что ли? — спросил Габрош, одновременно радуясь тому, что Яжекова приблуда нашлась живой и здоровой, и досадуя на то, что вышло это так не вовремя.

— Я с Никасом была, — ответила девчонка так, словно это все объясняло.

— И что? — машинально поинтересовался Габрош.

— С ним не может быть опасно. Он — хозяин Бога, — отозвалась Сташа и вдруг снова расплакалась, горько и неудержимо.