Русалкины дети

— Песьи шкуры! — повторил Габрош, кладя осторожно тяжелую руку на тощее девочкино плечико. Он не знал, как ее успокоить, отчего она плачет, что именно ей известно и как все эти знания из нее вынуть. Семилетняя девчонка рыдала, уткнувшись лицом в грязную куртку офицера УВР и офицер этот совершенно не знал, что с ней делать. Он неуклюже погладил ее по голове. Она залилась слезами ее сильнее. Она плакала не так, как плачут взрослые женщины — трогательно и изящно, словно бы напоказ, даже если горе их серьезно. Вокруг нее мог умереть мир — она бы не заметила.

— Да что ты… — сказал Габрош. — Ну тихо, тихо, всех званок сейчас соберешь. Они любят слушать, как дети плачут.

— О-он прогнал меня! — пожаловалась Сташа сквозь слезы. — А я ведь все, все как он сказал! Я во всем его слушалась! Я же тоже! Почему?

— Почему — что? — спросил Габрош. По его спине словно мертвый паук пробежал — так сделалось холодно и щекотно.

— Я тоже хочу к маме! — плакала маленькая девочка посреди леса. — Почему мне нельзя? Чем я хуже?

— Не плачь, — сказал Габрош. — Мальчишки все такие. Не плачь. Куда они пошли?

— Он же обещал! — всхлипнула Сташа. — Я ему — ленточки свои, красные, мне дядька из города привез… Я же все ему! А он…

— Куда они пошли? — повторил Анн, стараясь не повышать голос.

— Он сказал, что не возьмет меня с собой. Что я девочка, а у девочек мамы русалками не бывают, — продолжала плакать Сташа. Анн едва поборол желание встряхнуть ее за плечи. Ее, ревущую, красноносую и маленькую, было очень жалко, так, что хотелось немедленно посадить ее на плечи и увезти куда-нибудь, где не нужно будет вытирать столы и прятаться от перебравших посетителей дядькиного трактира.

Вот только от жалости его не было никакого толку. От жалости вообще никогда толку не бывает, одна видимость.

— Сташа, где они? — спросил он.

— На обрыве, — всхлипнула девочка. — Никас домой пошел. Сказал — мы ему надоели. Сказал — всё я виновата, нечего было проситься. Мальчишки теперь со мной не разгова-аривают!

ґ— Идем, — сказал Анн, решительно взяв девочку за руку. Не переставая плакать, она покорно пошла за ним. Ветер присмирел, улегся. Сделалось так тихо, что Сташины всхлипы слышно было, наверное, у самой реки. «Тса-ча-ча», — пели русалки все громче и отчетливее. Сташа топала по лесу послушно и ничего не боялась. На мгновение Габрош позавидовал этой маленькой заплаканной девчонке.

За мгновение до того, как они вышли к обрыву — вязкий свет луны ложился молочной пенкой на воду — Сташа подняла голову и сказала:

— Он добрый, Никас. Мы помиримся. Он обязательно простит меня. Я же не нарочно. Я ведь просто очень хочу к маме. А господин Бог говорит, что если чего-то очень-очень сильно хочешь, оно бывает. Нужно только как следует верить. Я, наверное, плохо стараюсь.

«Все плохо стараются, наверное», — хотел было сказать Анн, но промолчал. Его давно отучили говорить за всех. Сташа вздохнула и улыбнулась.

Мальчик стоял над водой, глядел на воду и глаза у него, наверное, были цвета воды — холодные и такие темные, что почти черные. Он не обернулся, услышав, как хрупнула под ногой у Анна ветка. Он держал в руках красную ленточку.

— Снова ты? Зачем вернулся? — обронил он.

— У тебя глаза на затылке? — сухо поинтересовался Габрош.

ґ— Для того, чтобы чуять падаль, глаза не нужны, — сказал мальчик.

— Кто ты такой? Что тебе нужно? — спросил Анн.

— То же, что и всем, офицер, — отозвался Никас, поворачиваясь к нему лицом. — Пища, спокойствие, любовь. Странный вопрос для того, кто всю жизнь ищет, хотя и притворяется, как все вы, что нашел, чтобы не выглядеть глупцом.

— Кто ты? — повторил Анн. — Откуда ты взялся, убийца?

— Я не убийца. Я — собиратель даров. Никто из нас не возьмет больше, чем ему предложат по доброй воле, — серьезно ответил Никас и тут же улыбнулся, открыто, широко, совсем, как обычный мальчишка. — Вот, Сташа, ты пойдешь со мной, если я тебя позову?

— Отпустите меня, дяденька! — девчонка тут же принялась вырывать свою тонкую ладошку из руки Габроша. Тот только вцепился в нее крепче.

— Что ты морочишь ее, да еще при мне, тварь?! — выплюнул он. — Никак, коровы надоели?

— А отчего ты решил, человек, — Никас подчеркнул это слово, помолчал и продолжил, — что тебе известна правда? Разве ты бывал уже мертвым? Разве ты видел уже свою мать?

Девчонка вырывалась молча, ее рука была потной и оттого скользкой. Анну было трудно дышать и воздух пах свежескошенной травой, как когда-то в детстве. В голове стучало и лицо Никаса плясало перед глазами, странно искажаясь. Затасканная сиротская рубашка болталась на нем, едва прикрывая колени.

— Разве ты доподлинно знаешь, что я лгу? — спросил мальчик и рассмеялся. Смех его был похож на песню тысячи серебряных колокольчиков. Снизу, из-под обрыва, тут же разноголосо отозвались русалки.