Рыжая и прекрасная

Мила вмазала ему кулаком в плечо. Виктор колко рассмеялся, уворачиваясь от второго кулака, перехватывая её запястье и разворачивая к себе спиной.

— Расплетёшь меня? — Мила лопатками чувствовала, как в ритм вдохам и выдохам поднималась и опускалась его грудь, ощущала теплое дыхание под самым ухом.

И плыла.

Конечно, расплетёт, и расчешет, и башку его глупую и злую вымоет: как он любит, целый час мылить-гладить всем-всем, что только найдется на полке.

Да и вообще, у Милки золото! Взрослое золото чемпионата мира! В восемнадцать лет!

И ключи.

От квартиры Виктора Никифорова.

— Где ты работаешь?

Виктор так и замер, согнувшись в три погибели над шнурками. Лица было не разглядеть за ровным платиновым полотном волос, которыми он любезно подметал пол.

Мила возвышалась над ним, уперев кулаки в бока, не торопилась включать свет и со снисходительным выражением на лице, но уж наверняка яростно полыхающим взглядом, рассматривала владельца квартиры.

Владелец квартиры не шевелился. Черная пуделиха проскочила мимо Милы и бросилась вылизывать хозяину лицо. Тут напряженная тишина грохнула крещендо и лопнула. Виктор со смехом и недовольным стоном плюхнулся на задницу, обнимая лезущую к носу собаку, и снизошёл до того, чтобы посмотреть на Милу.

— Дать тебе ключи было дерьмовой идеей. Что ты здесь делаешь?

— Уверена, что Эсси и её мочевой пузырь так не думают. Я испекла пирог.

— Прикольно. Какой?

— Тему не переводи. Грушевый, с миндалём и карамелью.

— М-м, если бы я выпил чуть меньше, то пошел бы жрать прям вот сейчас.

— Ты пил?!

— Нет…

— Никифоров!

— Я в душ!

Кроссовки, стянутые по-простецки руками, отправились в полет под полку. Теплая парка осталась валяться грудой хлама на полу. А Милка и возмутиться не успела толком, да только дверь ванной уже хлопнула и вода зашумела. Только и видела всполох серебристого лисьего хвоста.

На часах два-двоеточие-сорок три ночи. Мила переступила порог уже привычной двушки на восьмом этаже без пятнадцати шесть вечера. И, честно говоря, после одиннадцати она была в шаге от того, чтобы начать трезвонить Фельцману и поднимать на уши всех, потому что один конкретный Никифоров не брал трубку. В половину двенадцатого он соизволил скинуть сообщение, что, мол, задерживается на работе, нечего ему телефон обрывать.

И Милка присела на жопу. На очень злую жопу. Они типа что-то там а-ля встречались, дружили, как-то так, короче, уже три чёртовых месяца. На дворе красовался май. Мила узнала о Викторе много такого, что даже в самых откровенных интервью не прочитаешь. Виктор чудом одним ещё не вылетел с лингвистического факультета СПбГУ, хотя пары исправно замещал тренировками и работой. Вопрос абстрактно-непонятной работы волновал Милу до чертиков и зуда в каждой конечности. Нет, всякие там фотосессии, съемки малобюджетной рекламы или типа того прокатывали, как объяснение, но не каждый же божий день до самого утра. Однажды Мила предположила, что Виктор впахивает официантом в каком-нибудь захолустном ресторанчике с претензией на антураж. Никифоров ржал долго, потом честно признался, что пробовал и такой вариант, но не срослось… Слишком он колоритен для такой работы. Пришлось искать другую. И пока он доволен.

— Знаешь, на ум приходит не так много профессий, на которые могут взять фигуриста-белоручку без образования работать по ночам, — выдала Мила, когда Виктор, по горло замотавшийся в халат и с полотенцем на голове, высунулся из ванной.

— Не думал, что у тебя все так плохо с фантазией, но не романтизируй меня до такой степени. Я не отсасываю в переходах, чтобы заработать себе на новые коньки.

Тон усталый и многообещающий. Скандал будет тоже многообещающий, если Мила сейчас продолжит давить. И… Мила прислушалась к ощущениям. Хочется ли ей поистерить? М, хочется. Быть скандалу. Она этому козлу пирог пекла. Типа сюрприз готовила. А он там где-то что-то… В общем, Мила была уверена, что она имеет все права на то, чтобы быть допущенной к священному знанию.

— Тогда расскажи мне. Иначе настучу дяде Яше.

Эту детскость определенно стоило ляпнуть только, чтобы увидеть еще более вытянувшееся лицо и распахнутые в удивлении близком к ужасу глаза.

— И что ты ему скажешь?

— Витеньке коммуналку нечем платить. Витенька пошел в проститутки.

— Умерь свои гормоны, а. Второй раз прошу. Это эскорт.

— Какие гормоны, я тебя умоляю! И вообще… А?!

Что-что он сказал? Миле послышалось или? Что?!

— За вопрос, чем эскорт отличается от проституции, выкину тебя на лестницу, так и знай.

— «Мемуары гейши» пересмотрел, что ли? Ты серьезно?

— Быстрый, легкий заработок, который требует от меня только то, что у меня уже есть: хорошие манеры, безупречную внешность и подвешенный язык. Почему нет?

— Чай пить будем?

— А тебе завтра не в школу?

— А тебе не в универ?

— Ну, мне-то не поступать в этом году… Куда, кстати?

— Да чтоб я знала!

— Я не могу! — Мила грохнулась подбородком Виктору аккурат в солнечное сплетение.