Саквояж профессора

— Англицкого происхождению, да по-русски все понимают, так шта не зубоскаль… Сафьяновый барин пристально смотрит на Щуку, но тому все нипочем. Тут, в кабаке, его вотчина, и никто ему тут не указ.

— Дед Пахом? — Щука поворачивается к старосте.

— А у нашего царя никак с англицким война щаз? А ну как етот немец шпион?

Дед Пахом важно поглаживает седые усы, причмокивает губой.

— Не, Щука, — важно сообщает он.

— Война у нас, стало быть, с ипонцем щаз. Ну и с туркою завсегда, это дело известное.

— Ладно, тогда, — щериться Щука на мужика и барина.

— Чего стоишь-то столбом, рябиновскай? Заводи барина своего, усаживай, зипун его чудной с него сымай. Найдем вам и комнатку, и поесть чего соберем.

— Это я мигом! — мужик оборачивается к барину и делает перед ним всякие приглашающие жесты.

Микитке аж противно смотреть, как лебезит. Сразу видно рябиновских. Как были холопьями до реформы, так и нынче. То ли дело свои, чернодубские!

Завсегда об этих местах слава ходила черная. Чернодубские — смельчаки да разбойники. Никто им не указ. Ни царь, ни барин, ни военная команда с пушкой.

— К себе барина определю на постой, — важно говорит староста Пахом, оглаживая белую бороду.

Старцы, что вокруг него сидят, важно головами кивают, гусаками покрякивают.

К гостям все интерес потеряли, вернулись к разговорам да пиву с водкой. Тишка, нелюбопытный, рукой махнул, к полуштофу воротился.

Но Микитка с Хомяком не из таковских, любопытные страсть, уже отираются вокруг Щуки.

— Что зыркаете, детинушки? — говорит целовальник.

— Принимайте у прохфесора саквояж, да несите к старосте на двор.

— Эт мы мигом! — говорит Хомяк и протягивает руку к профессорской поклаже. Улыбается приветливо, мол, давай, гость, подсоблю.

Но тот тонкие черные брови вздернул, саквояж на себя тянет. Не дам.

Хомяк со Щукой переглянулся. Целовальник ощерился.

— Милости прошу! — говорит гостям.

Подвел к пустому столу, нечистым полотенцем крошки смахнул.

За столом спит, уронивши косматую голову на локти, Кузьма.

Щука его под ребра толкает:

— На сенник иди дрыхнуть, пропойца!

Кузьма голову поднял, слюну подобрал. Мыча, грузно потопал к бочонкам с бражкой, что в дальнем углу кабака стоят, у деревянной стойки.

— Ох, напасть! — щериться Щука, преследуя его, пытаясь ухватить за шиворот.

— Ты куда ж навострился, сукин сын!

Барин-профессор с мужиком тем временем усаживаются за стол. Профессор стаскивает с рук перчатки, брезгливо смахивает ими со стола пропущенные целовальником крошки. Саквояж ставит под лавку, каблуками сапог зажимает его бока. Расстегивает петли да пуговички на своем диковинном кафтане. Вытаскивает из внутреннего кармана фляжку.

— Тщейловек! — впервые подает он голос.

Голос у профессора, как и ожидалось, повелительный, барский, со сварливой хрипотцой.

— Тут я, — хмуро говорит Щука, ведя за шиворот Кузьму.

Кузьма губами причмокивает, осоловелыми глазками поводит, пытается запеть, но целовальник его тычками в живот перебивает, не дает озорничать.

— Вода чистый принести! — велит профессор.

Щука пожимает плечами, скрывается за стойкой. Возвращается с кружкой воды.

Микикта с Хомяком, затаив дыханье, ждут.

Профессор кружку принял, длинным глотком чуть не половину ее выпил. На стол отставил. Поболтал флягой, свернул с нее пробку, в кружку налил.

— Чавой-та? — говорит Хомяк, шмыгая носом.

Мужик, что с барином приехал, на него посмотрел, нахмурился.

— Ишь ты, — говорит.

— Молодой, да любопытный! Абцент это, лекарство ихнее.

Профессор кружкой помотал, размешивая. Отпил получившегося бледно-желтого зелья, блаженно глаза прикрыл.

— Ишь, лекарство! — вытягивает шею Хомяк.

— Видать, хорошо помогает.

Микитка не удержался, приятеля в бок ткнул. Хомяк крякнул, попытался Микитке ответить. Но тут оба замерли. Смотрят, профессор их к себе пальцем манит. Переглянулись, подошли.

— Хочеш пробовайт, малтшик? — спрашивает профессор.

И кружку протягивает.

Хомяк ощерился неуверенно, затылок почесал.

Микитка ухмыльнулся.

— Хочу! — говорит.

Взял у профессора кружку, сделал маленький глоточек.

Зелье профессорское горькое, как желчь, анисом пахнет, язык морозит.

Микикта насилу удержался, чтоб не сморщиться. Кружку вернул с почтительным поклоном. Сделал такое лицо, будто понравилось ему. А самому сплюнуть хочется.

Профессор беззвучно рассмеялся.

— Польин! — говорит Микитке.

— Чувстоват? Корько, йе? Лейкарстуо, хехе!

— Полынь, да, — кивает Микитка.

— Я так и подумал. Ну и отраву же вы, немцы, пьете!

А профессор к нему весь интерес уже потерял. Посмеялся, значит, над потешным Микиткиным лицом, да и забыл про него. Что я, обиделся Микитка, зверушка ему чтоли какая? Немец паршивый.

Хомяк с ноги на ногу переминается, ждет, что ему тоже что перепадет. Микитка его за шиворот взял, потащил.

Тут со Щукой столкнулись. Он уж хлопочет, полотенце на плечо перекинул, тащит гостям тарелки какие-то, кружки.

— К старосте идите, — цедит он в полголоса.

— Ну, живо!

Микитка с Хомяком обмерли. На негнущихся ногах пошли к печке, где почтенные старцы сидят.