Саквояж профессора

— Ну што, — говорит староста Пахом.

— Не по вкусу тебе пришлось, Микитка, зелье заграничное?

— Отрава, дедушка! — говорит Микитка, скривившись и язык высунув.

— Чистая отрава!

— То-то ж! — говорит Пахом.

— Чужого не ищи, свое люби.

— Да, дедушка! — согласно кивает Хомяк.

— Прав ты, как всегда.

— А ты не поддакивай, — строго говорит Пахом, хмуря седые кустистые брови.

— Слыхал я, ты в город собираешься податься? Молодец, нечего сказать! Батюшка вон твой в город подался, да сгинул. А мать горемычная теперь с вами, пятью ртами, горбатиться. Эх ты, вымахал здоровый какой, а ничо в жизни не смекаешь!

— Виноват, дедушка, — понурил голову Хомяк.

— Чавой-та вы в кабак через ночь зачастили? — хмурится Пахом.

— Аль работы нету?

— Так собрали все, дедушка! — вступается Микитка.

— Собрали горецвета ентого, на год вперед хватит. Вы у Фрола спросите.

— А я спросил уже, — говорит староста Пахом.

— Ладно, чада непутевые. Уж рассвет скоро. Потому слушайте, что вам сделать надо. А после можете и дальше лясы точить с товарищем вашим. Вон уж он хмельной совсем… Микитка смотрит на Тишку, что остался один за столом с полуштофом наедине. Тот и впрямь головой к столу клониться, волосы ладонями ворошит, икает, плечами вздрагивая. Пьян, как свинья. Когда только успел?

— Слушаем, дедушка! — говорит Хомяк понуро.

Профессор, испив своего зелья, к еде даже не притронулся.

Мужик, его сопровождавший, от поднесенной Щукой чарки отказаться не смог. Покосился на барина, усы пригладил, хлопнул. Увидев, что барин внимания не обращает на его окаянство, попросил у Щуки еще горючей.

А барин сидит вполоборота, продолжая между сапог саквояж сохранять, проявляет теперь к происходящему в кабаке сдержанный интерес.

Микитка с Хомяком пристально за ним глазеют.

А в кабаке, тем временем, затевают своеобычное развлечение.

Заводилами выступают, как всегда, Яшка Ефиоп и Прошка Хмель.

Яшка Ефиоп, худой и стройный, с черными кучерявыми волосами и толстогубый, за что и получил свое прозвище, выходит на свободное пространство перед стойкой.

Одет он в долгополый нанковый кафтан синего цвета. Трепеща ноздрями, мигает глазами, неровно дышит. Медленно, будто нехотя, растягивает мехи гармони, пальцы ловко пробегают по ладам.

Староста Пахом хмуро поглядывает на него со своего места, качает беловолосой головой, мол, озорники вы, молодежь.

К Яшке, притоптывая каблуками смазных сапог, пролезает между столов Прошка Хмель. Он рябоват, с вздернутым носом, огненно-рыжими волосами. На нем тонкий армяк серого сукна поверх алой рубахи с расстегнутым воротом.

Прошка первейший на деревне певун.

Посетители кабака принимаются переговариваться, обсуждать Яшку да Прохора. Кто-то хлопает в ладоши, подбадривая.

Присутствие профессора, гостя и вообще чужака, иностранца, затейников не смущает, придает им еще больше задору.

Между затейниками вываливается Трифон Плотник. Этот, известный озорник и плясун, нацепил на голову соломенную личину, которая медведя изображает. С глазами-пуговицами, далеко выступающим плетеным рылом, да круглыми ушами.

И вот все трое принимаются оттрепывать.

Яшка начинает выводить на гармонике, от чувства кудрями черными потряхивает, плечами поводит.

Трифон пускается по кругу, громко притоптывая по дощатому полу, позвякивает бубном по голенищам, по плечам, да по бокам.

А Прошка затягивает:

— Шууумел кааамыш, деревья гнулииись, а ночка темная была… Ааадна вазлюбленная парааа всю ночь гулялааа дааа утра… Прошка не поет, соловьем заливается.

Все умолкли, слушают. Даже профессор окуляры свои синие поправляет, смотрит из-под надвинутой шляпы с любопытством.

Даже суровый староста Пахом, кажется, отставил на время всегдашнюю строгость, подкручивает седой ус, и глаза черные не ищут беспорядка, а направлены куда-то вглубь, в сокровенное. Небось ведь, и дед Пахом был когда-то молод, мечтал о несбыточном, и томилось его молодое сердце в сладкой истоме? А может, и нет, кто его разберет!

— А поутруууу ааани вставали, кругом пааамятая трааава, да не одна травааа помята, помята молодааасть мааая… И так Микитке от этих слов грустно делается. Хоть волком вой, тоскливо подпевай Прошке… И видит, что не ему одному сердце песня тревожит. Вот уже два, три голоса стали тихонько подпевать Прошке. Вот еще голоса присоединились к общему хору.

Вот уж весь кабак поет. И встают с лавок — один, второй, третий… Иной хлопнет чарку, возьмется ладонью за лицо, потрясет головой. Иной ворот рубахи тянет, слезу смахивает с глаз. Иные обнялись, поводят кружками. Все поют. Дрожат огоньки свечей, тускло светят керосинки, а песня заполняет кабак, вьется, улетая сквозь прорехи в крыше, уходя через печную трубу с кучерявым дымом навстречу равнодушному лунному лику.

— Пора, — шепчет Хомяк Микитке на ухо.

Микитка легко соглашается, ныряет вместе с товарищем под стол. Ползут между сапог, папиросных окурков, объедков да разлитых пивных луж.