Самое важное

Я его не слушал — просто сидел, вжавшись в дерево и сверля беспомощным взглядом его темноволосый затылок, оказавшийся вдруг так близко.

Волосы у Ала пахли яблоками и цветами.

И я мог думать только о том, как же неправильно замечать такие вещи.

Иногда — хотя, честно, очень редко — мне все-таки кажется, что Скорпиус прав, и мне не хватает половины извилин.

Только через три недели любопытных расспросов мамы, тети Гермионы и Виктории на тему моих знакомых девушек до меня наконец дошло, чего они все ждали: что я тут же, с порога, выложу все свои симпатии.

… да нет, я бы так и сделал — существуй эти симпатии вообще.

В этом сумасшествии я винил Джеймса: тот, наконец, прекратил пудрить всем мозги и начал переписываться со своей Гортензией. Теперь все почему-то были уверены, что те же проблемы с головой есть и у меня.

— А кто твоя соседка по парте, милый? — немножко сюсюкая, спросила бабушка Молли в первый же день августа, как только я приехал в «Нору».

Я сидел со Скорпиусом. Или с Джеком Вудом, если Скорпиус за что-нибудь на меня злился. И ни один из них не заслуживал того, чтобы обзывать их «соседкой». Поэтому я решил не врать.

— Это мальчик, — сказал я. — Скорпи Малфой.

— Ээ… — нервно протянула бабушка. — Малфой?

— Да, — кивнул я, совершенно не переживая, что, возможно, нарвусь на неприятный разговор. Плюс общения со Скорпиусом был в том, что любые тирады по сравнению с его повседневной речью казались просто детскими считалочками.

Бабушка неодобрительно скривила губы.

— Твои родители в школе не очень-то ладили с Драко Малфоем.

— Я знаю, — кивнул я. — Но ведь это было давно. Да и причем здесь мистер Малфой?

— А Артур однажды… — тут она запнулась, будто раздумывая над тем, стоит ли продолжать, — чуть не подрался с Люциусом Малфоем.

— Да, в магазине, — улыбнулся я. — Дядя Джордж рассказывал.

Бабушка еще долго бормотала что-то неодобрительное, и в адрес дяди Джорджа в том числе, но больше о Скорпиусе мы не говорили.

Самое странное, что и девчонки в школе тоже, видимо, считали, что должны занимать все наши мысли. Это я понял, когда в наше со Скорпиусом любимое дальнее купе почти сразу после того, как Хогвартс-экспресс тронулся, заглянула Софи Забини.

— Привет! — она произнесла это громко, четко, и широко улыбаясь — так, как будто мы были иностранными гостями, плохо знавшими английский.

— Хм, — сказал Скорпи, не отрывая взгляд от книги.

— Привет, — ответил я, надеясь, что ее не обидит его хамское поведение.

Но все было наоборот — на меня она и не посмотрела, зато тут же села рядом с Малфоем и начала заглядывать в его книжку.

Скорпиус терпеть не мог, когда кто-то к нему приставал — мне он это худо-бедно прощал, а вот любой другой человек, начав к нему лезть, стопроцентно вляпывался в большие неприятности.

— Кхм, — выразительно кашлянул он, захлопнув книгу прямо у Забини перед носом.

— А… что ты читаешь? — так и не отодвинувшись, спросила она, моргая как-то неестественно часто.

Ресницы у нее были длиннющие. И сидела она все-таки очень близко, интересно, Малфою еще не тесно?

Я, хмурясь, посмотрел на него — он был невозмутим, и только чуть ухмылялся. Это выражение… можно было спорить, что случиться дальше.

— Я читаю повесть, содержащую описание как художественно вымышленных, так и имевших место быть в реальности фактов грабежа, кровавых битв…

Софи моргала все медленнее, а мне пришлось изображать приступ кашля, чтобы не смеяться вслух. Малфой с каменным лицом продолжал:

— … продажи в рабство и торговли запрещенными веществами, составлявших быт преступников, выбравших в качестве средства передвижения корабли, на которых они и плавали в Атлантическом и Тихом океанах несколько столетий назад.

Забини перевела на меня несчастный взгляд.

— В-вот как, — выдавила она.

— Да, в общих чертах, — тепло улыбнулся Скорпиус.

— Ясно, — покивала Софи, уже пробираясь к двери. — Пока, Ал.

— Пока, — ответил я, пытаясь сохранить серьезность.

Подождав, пока она уйдет, я все-таки дал себе волю и рассмеялся. Скорпиус неодобрительно покачал головой и снова принялся за чтение.

— Эй, — сказал я.

— Что? — откликнулся он.

— Дашь потом мне почитать. Я люблю истории про пиратов.

Нет, конечно, виду он не подал — но я все-таки успел заметить скользнувшую по его губам веселую улыбку.

Я был совершенно уверен — и втайне этим гордился — что уж кому-кому, но мне удалось избежать того, что в специальной литературе именуется «переходным возрастом»: по моему мнению, я был все таким же рассудительным, невыносимым и заумным, как и всегда.

И это, конечно же, было совсем не так.

Никогда, ни до, ни после, я не зарабатывал такого количества замечаний от преподавателей, как на четвертом курсе. Я был не просто невыносим — о нет, моя заумность тоже усугубилась до неприличия, и в результате любое мелкое хулиганство в моем исполнении грозило стать катастрофой.