Санитар

Тепло разливается по моим пальцам, липкое и знакомое. Как краска, только живее. Я смотрю, как алая струйка стекает с отвертки на узор линолеума — получается такой забавный завиток, почти сердечко. Рядом лежит старый дяденька из 3Б, Петр Семеныч. Он не двигается. Тихий такой. Раньше он постоянно ворчал, стучал по батареям, а сейчас… спокойный. Хороший.

«Видишь?» — шепчет мне Серый. Он стоит в углу кухни, сливаясь с тенями от холодильника, только глаза горят, как у кошки под фонарем.«Видишь, как они вылезли? Все эти червячки, паучки… гадость. Они его изнутри ели. Шуршали».

Я киваю. Вижу. Отлично вижу! Когда я только вошел, Петр Семеныч был весь в них. Мелкие, юркие твари, серые и мохнатые, копошились у него в ушах, из-под воротника пижамы выползали. Они же шептали ему гадости про меня, про то, что я ненормальный. Я знал! Я же чувствовал их злобу. Но теперь… теперь тихо. Я помог. Я их *выгнал*. Отвертка… ну, она просто оказалась под рукой. Инструмент. Как пинцет у доктора.

«Ты — санитар, — тихо поет где-то у меня в затылке нежный женский голос, Голос Цветов.»

— Ты очищаешь мир от гнили. Смотри, как он чистый теперь«.»

И правда. Лицо у Петра Семеныча спокойное, даже умиротворенное. Никаких червяков. Никакой суеты в глазах, которые теперь смотрят в потолок стеклянными пуговицами. Я вытер ему лицо тряпкой — оно стало почти белым, чистым. Хорошая работа. На душе светло и легко, будто вынес тяжелый мусор. Серый кивает одобрительно, его улыбка шире обычного, до ушей почти. А Голос Цветов напевает колыбельную. Красота.

Помню, как все начиналось. Соседка снизу, Марья Ивановна. У нее были глаза… фальшивые. Как у куклы. И они *фонили*. Я это чувствовал кожей — липкое, ядовитое излучение. Оно ползло через потолок, пропитывало мои вещи, пыталось проникнуть в мои мысли. Я слышал, как она смеется своим фальшивым смешком, и в нем звенели крошечные ядовитые колокольчики. Она травила меня. Медленно. Наверное, подсыпала что-то в вентиляцию.

Однажды Серый показал мне ее настоящую форму — что-то склизкое, с щупальцами вместо волос. Я не выдержал. Зашел «попросить соли». А у нее на кухне такой удобный тяжелый чугунный пестик стоял… Я просто… остановил излучение. Сделал мир чище. После этого Голос Цветов пел особенно сладко, а Серый впервые похлопал меня по плечу — холодная, но приятная тяжесть. И твари, эти маленькие пакостники, что всегда шебуршали в углах, притихли. На время. Они боятся чистоты.

Потом были другие. Мальчишка во дворе, который все время визжал и кидался камнями. Не мальчишка, нет. Кукла. Надрессированная тварями кукла-провокатор. Его визг был частотой, которая сверлила мне мозг. Я его… успокоил. Гаячным ключом. Тишина после этого была божественной. И девушка в парке, что все время смотрела на меня и шепталась по телефону. Шпионка. Ее глаза сканировали меня, передавали данные. Серый показал антенну, торчащую у нее из-под шапки. Я нейтрализовал угрозу. Ломом. В темном переулке. Она стала такой… молчаливой. Безопасной.

Я не убиваю. Боже упаси! Я *чищу*. Я *лечу*. Этот мир болен, заражен паразитами, фальшью, злобными излучениями. А я… я санитар. Хирург, вырезающий гнойник. После каждой… процедуры… наступает облегчение. Мир становится ярче, звуки — чище. Серый хвалит. Голос Цветов дарит мне ароматы невиданных садов. Даже твари затихают, уползают в щели. Я делаю добро. Почему же никто не понимает?

Сегодня пришли за мной. Громко. Стучали в дверь так, что твари заверещали в панике. «Открывай! Полиция!».

Я открыл. Они ворвались. Такие… *грязные*. Весь полк, наверное. На них кишмя кишели твари — огромные, жирные, с множеством лап и жвал. Они сидели у копов на плечах, на головах, шептали им в уши, и те смотрели на меня злыми, мутными глазами. Зараженные! Все до одного!

«Руки за голову! На пол!» — орал один, а тварь у него на погоне хищно щелкала челюстями.

Я попытался объяснить. Кричал, что они больны, что нужно срочно чистить, что Серый показывает, где главный узел заражения… Но они не слушали. Они схватили меня. Их руки были липкими от невидимой слизи тварей. Один даже приставил ко мне черную штуковину — она жужжала, как разъяренный шершень, и от нее исходило мерзкое, парализующее излучение. Серый зашипел и отпрыгнул в угол, его форма заколебалась. Голос Цветов взвизгнул от боли.

Меня скрутили. Повезли куда-то. За окном машины мелькали огни, но я видел сквозь них — город был опутан паутиной из черных, пульсирующих жил. Заражен до мозга костей. А эти… эти полицейские… они просто марионетки в лапах тварей. Я боролся, конечно. Кричал им правду, пытался до них достучаться. Но они только тупее смотрели своими затуманенными глазами.