Счастье

— Ты… трахнуть меня хочешь? Прости, приятель, я не продаюсь. Так что изволь за так, по моей прихоти. Ты… красивый, — тарабарщиной выпалил юноша, рассматривая незнакомца. Тот оказался мужчиной средних лет в добротном темном костюме. Нет, не просто добротном, очень дорогом. Как у любого ценителя утонченности, у Эйдэна был наметан глаз на такие вещи. Среднего роста, может чуть выше. Хотя в сравнении с Муром — все выше. Ранние морщины в уголках глаз и губ. Наверное, этот человек часто улыбается, но еще чаще хмурится и переживает. Полуаристократические черты в прибавление к ухоженным изящным кистям рук. Нет, руки вполне мужские, крупная ладонь, но есть в ней что-то эстетически правильное, как в ладони, в пальцах музыканта. Этот человек не был похож на удачливого нувориша, хотя от него веяло деньгами. И опасностью. Нос с небольшой горбинкой, строгие губы, пронзительные глаза. Он выглядел слишком мужественно для того, чтобы быть представителем богемы, и слишком консервативно, чтобы интересоваться мальчиками типа Эйдэна. Художник это понял, но сказанного не воротишь. Более того, должна же быть причина у появления этого человека в мастерской.

— Я знаю, как тебе больно. Невыносимая боль, правда? Но я не могу к тебе прикоснуться, хотя так хочется. Его дар. Это так заметно, только те, кто получил Его дар, могут рисовать так, как ты. Смело. Он оградил тебя от меня. Блаженный, которому простятся все грехи лишь потому, что он их никогда не осознает. Ты чист, даже если утонешь в нечистотах, безгрешен, даже если будешь убивать, — Незнакомец вздохнул. В его вздохе, в его голосе слышалась обреченность ребенка, у которого отняли игрушку, не отняли даже, никогда и не давали, спрятали за толстым стеклом витрины, а он, ребенок, может лишь наблюдать и вожделеть.

Немного протрезвев от услышанного, Эйдэн бросился перерывать содержимое мастерской, панически выискивая заначку. Она должна быть, она просто обязана быть, Тильда всегда распихивала «на черный день» по всевозможным углам и полкам. И, наверное, вот здесь, вот в этой вазочке есть… нет, проклятье, должно же быть хоть немного, хоть где-то. Он очень хотел протрезветь, неистово хотел посмотреть на этого человека трезвыми глазами, не замутненными собственными иллюзиями, играми светотени, размазавшимися по изгибам тел. Черт, он просто обязан привести себя в норму, в тот вид, который позволяет смотреть на мир прямо. Доза, ему необходима доза.

— Дьявол! Ты действительно красив! Я хочу тебя увидеть! — воскликнул художник, присасываясь к разбавленному мескалину. Тильда, милая Тильда все же оставила, выбрала место, где Эйдэн сразу не найдет. Но если дойдет до точки кипения, то обязательно отыщет. Она так хорошо знала художника. Глоток. Простой, но действенный способ впитать сразу, разбавить ирреальность существования реальностью ощущений. Расфокусированный взгляд стал сосредоточенным, пронзительно-изучающим. Движения стали уверенными, точными. Еще глоток. И скальпельно-острый взгляд препарирует незнакомца, неотрывно скользя по усталым чертам лица, впиваясь, впитывая, наполняясь созерцанием и пониманием чего-то прекрасного, доступного лишь пониманию живописца.

— Я могу исцелить тебя, — проворковал незнакомец. Хотя для очнувшегося художника он уже таковым не являлся. Эйдэн без колебаний назвал его даже забыв испугаться, испытать трепет или удивление. Лишь восхищение.

— Услуга за услугу. Я тебя напишу, — Эйдэн нервно засмеялся. — Ты будешь единственным мужчиной, которого я напишу. Даже если не позволишь!

И единый миг полотно с Тильдой переместилось к стене, к остальным картинам, на треногу водрузился новый холст, по которому кисть полетела с невероятной скоростью. Художник не разменивался на наброски, он рвал пространство полотна краской, расплескивая черты с натуры. «Натура» пока не успела отреагировать на происходящее, но запах грозового облака уже наполнил мастерскую. Эйдэн кожей это чувствовал, понимал. И потому торопился, хватал мгновения, словно остановив время для себя. Он творил, физически погружаясь в картину, отражаясь в лацканах пиджака незнакомца. Случайной модели, о которой мечтали многие, но видели лишь в грезах и кошмарах. Он торопился, понимал, что умирает. Болезнь пришла за ним и дожирала тело через дыру в желудке.

— Нет, не пойдет. Пиши меня, если так хочешь, но ставкой в сделке твоя душа, — ответил Дьявол, сгущая воздух до ядовитого свечения.

— Так тоже не пойдет. Какой смысл исцеляться, если попаду в Ад? Ты ведь не можешь меня получить. Я догадался, — торопливо лепетал художник, не отвлекаясь от мольберта.