Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
142 мин, 17 сек 19686
Эйдэн лихорадочно двигал кистью, с запредельной скоростью воссоздавая на холсте въедавшийся своей реалистичностью образ. Лицо. Очертания плеч в полуобороте, стекающие кровавыми каплями одновременно прекрасных и опасных маков. Еще в школе преподаватели поражались скорости, с которой подающий надежды художник творил свои полотна. То, на что у остальных уходили дни, недели, Мур мог запросто воспроизвести за несколько часов, невзирая на количество мелких деталей, требующих тонкой прорисовки.
— Нет, я не болен, со зрением что-то, наверное, коньюктивит, вижу как в тумане. — Эйдэн не отрывался от кисти, отвечая на вопрос, который задан не был, а лишь померещился. Торопился, словно за миг наступит конец света и он не успеет. — Все расплывается в какой-то гротеск. Мескадин помогает. Остальное тоже помогает, особенно опиум. Но не имеется в наличии, — он говорил быстро и отрывисто, словно скороговоркой. Тот, кто без особого напряга рисовал тончайшие, микроскопические линии, паутинки, едва заметные человеческому глазу, воссоздавал с фотографической точностью, не упуская ни одной детали. При этом неотрывно смотрел на Дьявола, не следя за движением собственной руки, с детализированной точностью запечатлевавшей лицо мужчины, расчерчивая тонкими морщинками уголки колючих, но отчего-то теплых глаз.
— Мне раздеться? Ты же любишь изображать обнаженную натуру, — едкий смешок.
— Не раздевайся, это не имеет смысла. Ты не такой. И так обнажен до невозможности, оставь себе хоть этот щит. Иначе я тебя убью. Естественность не измеряется количеством одежды.
Вряд ли сам Эйдэн понимал, что говорит. Он видел, чувствовал, что если Дьявол снимет одежду, то полотно зальется кровью, взгляд померкнет. Он, художник, действительно убьет свое творение. Разорвет, растерзает, утонет сам в этой невероятной боли, следуя по пути разрушения за тем, кто стоит перед ним. Понимал, что действительно может убить стоящего перед ним. И потому говорил. Говорил быстро, словно боялся, что если не остановит, то произойдет нечто непоправимое. Нельзя. Только не так. Способность признавать собственные ошибки. Он пришел не за этим, не за телом Эйдэна, не за эротизмом его картин. Он другой. Он может видеть, не топясь в ирреальности полотен, не разрывая для себя реальность наркотическим дурманом. Он сам — наркотик. И Эйдэн испугался. Впервые в жизни испугался, что может подсесть на этот приторный терпкий яд, впитать его в вены, разбавить кровью. И никогда не соскочить.
— Ты Дьявол. Я продам тебе душу. Нет, так отдам. Забирай, — голос художника был ровен и спокоен, что случалось крайне редко. Сейчас не было мальчишки, теряющего сознание на улицах, отдающегося за дозу, невыразительного и хрупкого. Сосредоточенный режущий взгляд не просто раздевал, он вскрывал кожу, вспарывал мышцы.
— Твоя душа — бесценное богатство, Его дар. Я не могу забрать её, даже если ты сам отдашь. Ведь ты блаженный, отмечен Им и твои слова и прегрешения не в счет. Но я заставлю Его отступиться, отказаться от тебя. Верну твой разум, уничтожив всех, кого ты любишь. Мы только начинаем, Эйдэн.
— Кого люблю? А ты не просчитался? Я люблю лишь этих женщин, они мои возлюбленные, — широким жестом Эйдэн показал картины, с которых в мир входили томные красавицы. — Ты сможешь их забрать?
— Смогу. Теперь каждая из них принадлежит мне. Это сделка. Ты не сможешь остановиться, не перестанешь их рисовать. И каждую убьешь собственноручно. И разрушишь мир.
— Мир вполне может погибнуть и без меня. Знаешь, люди в одном самодостаточны — в саморазрушении. Они идут этим путем, не подозревая, что уже мертвы. От них я отличаюсь лишь тем, что понимаю, куда иду. Я сам творю свой ад и свой рай, тогда как они следуют проторенным путем, не напрягаясь осязанием проделанной дороги. Они ничтожны лишь в том, что подобны слепому стаду, зато упорны и честны, они не пытаются строить мир, стойко и бесповоротно разрушая этот. Правда, они смешны? И непоследовательны… как и ты. Тебя погубит то, что ты слишком человек.
Художник на секунду замолчал, рассматривая вышедшую из-под кисти картину. В его понимании она была простой и частично незавершенной: еще предстояло расставить акценты, прорисовать линии, плеснуть реальности и живости, но… Эйдэн понимал, что никогда этого не сделает. Для него этот портрет уже был совершенным. Он резко развернул треногу, позволяя взглянуть на получившийся портрет. Печаль. Вселенская печаль навечно поселилась в опушке резких ресниц, вклеившись намертво в бездонные блюдца зрачков. Сжатые губы, словно сдерживающие горькие слова, готовые вот-вот сорваться. Пергаментная бледность кожи человека, который, кажется, в ответе за весь мир. И выплеснутая маками горечь, прекрасная, но бесконечно ядовитая. Все остальное вторично, антуражно. С холста смотрел сильный, уверенный в себе человек, взваливший на плечи ношу, которая способна сломать все. Человек-путь, ведущий в пропасть.
— И все-таки ты Дьявол.
— Нет, я не болен, со зрением что-то, наверное, коньюктивит, вижу как в тумане. — Эйдэн не отрывался от кисти, отвечая на вопрос, который задан не был, а лишь померещился. Торопился, словно за миг наступит конец света и он не успеет. — Все расплывается в какой-то гротеск. Мескадин помогает. Остальное тоже помогает, особенно опиум. Но не имеется в наличии, — он говорил быстро и отрывисто, словно скороговоркой. Тот, кто без особого напряга рисовал тончайшие, микроскопические линии, паутинки, едва заметные человеческому глазу, воссоздавал с фотографической точностью, не упуская ни одной детали. При этом неотрывно смотрел на Дьявола, не следя за движением собственной руки, с детализированной точностью запечатлевавшей лицо мужчины, расчерчивая тонкими морщинками уголки колючих, но отчего-то теплых глаз.
— Мне раздеться? Ты же любишь изображать обнаженную натуру, — едкий смешок.
— Не раздевайся, это не имеет смысла. Ты не такой. И так обнажен до невозможности, оставь себе хоть этот щит. Иначе я тебя убью. Естественность не измеряется количеством одежды.
Вряд ли сам Эйдэн понимал, что говорит. Он видел, чувствовал, что если Дьявол снимет одежду, то полотно зальется кровью, взгляд померкнет. Он, художник, действительно убьет свое творение. Разорвет, растерзает, утонет сам в этой невероятной боли, следуя по пути разрушения за тем, кто стоит перед ним. Понимал, что действительно может убить стоящего перед ним. И потому говорил. Говорил быстро, словно боялся, что если не остановит, то произойдет нечто непоправимое. Нельзя. Только не так. Способность признавать собственные ошибки. Он пришел не за этим, не за телом Эйдэна, не за эротизмом его картин. Он другой. Он может видеть, не топясь в ирреальности полотен, не разрывая для себя реальность наркотическим дурманом. Он сам — наркотик. И Эйдэн испугался. Впервые в жизни испугался, что может подсесть на этот приторный терпкий яд, впитать его в вены, разбавить кровью. И никогда не соскочить.
— Ты Дьявол. Я продам тебе душу. Нет, так отдам. Забирай, — голос художника был ровен и спокоен, что случалось крайне редко. Сейчас не было мальчишки, теряющего сознание на улицах, отдающегося за дозу, невыразительного и хрупкого. Сосредоточенный режущий взгляд не просто раздевал, он вскрывал кожу, вспарывал мышцы.
— Твоя душа — бесценное богатство, Его дар. Я не могу забрать её, даже если ты сам отдашь. Ведь ты блаженный, отмечен Им и твои слова и прегрешения не в счет. Но я заставлю Его отступиться, отказаться от тебя. Верну твой разум, уничтожив всех, кого ты любишь. Мы только начинаем, Эйдэн.
— Кого люблю? А ты не просчитался? Я люблю лишь этих женщин, они мои возлюбленные, — широким жестом Эйдэн показал картины, с которых в мир входили томные красавицы. — Ты сможешь их забрать?
— Смогу. Теперь каждая из них принадлежит мне. Это сделка. Ты не сможешь остановиться, не перестанешь их рисовать. И каждую убьешь собственноручно. И разрушишь мир.
— Мир вполне может погибнуть и без меня. Знаешь, люди в одном самодостаточны — в саморазрушении. Они идут этим путем, не подозревая, что уже мертвы. От них я отличаюсь лишь тем, что понимаю, куда иду. Я сам творю свой ад и свой рай, тогда как они следуют проторенным путем, не напрягаясь осязанием проделанной дороги. Они ничтожны лишь в том, что подобны слепому стаду, зато упорны и честны, они не пытаются строить мир, стойко и бесповоротно разрушая этот. Правда, они смешны? И непоследовательны… как и ты. Тебя погубит то, что ты слишком человек.
Художник на секунду замолчал, рассматривая вышедшую из-под кисти картину. В его понимании она была простой и частично незавершенной: еще предстояло расставить акценты, прорисовать линии, плеснуть реальности и живости, но… Эйдэн понимал, что никогда этого не сделает. Для него этот портрет уже был совершенным. Он резко развернул треногу, позволяя взглянуть на получившийся портрет. Печаль. Вселенская печаль навечно поселилась в опушке резких ресниц, вклеившись намертво в бездонные блюдца зрачков. Сжатые губы, словно сдерживающие горькие слова, готовые вот-вот сорваться. Пергаментная бледность кожи человека, который, кажется, в ответе за весь мир. И выплеснутая маками горечь, прекрасная, но бесконечно ядовитая. Все остальное вторично, антуражно. С холста смотрел сильный, уверенный в себе человек, взваливший на плечи ношу, которая способна сломать все. Человек-путь, ведущий в пропасть.
— И все-таки ты Дьявол.
Страница 11 из 41
