Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
142 мин, 17 сек 19687
— Этот мальчик, который работает здесь… — Жан Батист де Молье обратился к художнику, разместившемуся поодаль с мольбертом.
— Эйдэн, этот англичанин? Его нет уже несколько дней, — пожал плечами живописец и вернулся к работе.
— Где он живет?
Получив адрес, Жан Батист отправился на поиски подвальной каморки, в которой проживал искомый художник. Господин де Молье давно заприметил мальчишку и пораженный столь тонким талантом, после долгих сомнений решился все же заказать портрет жены. После гибели сына несчастная женщина словно и сама умерла. Жан Батист полагал, что таким образом хоть как-то её отвлечет, но обращаться к именитым мастерам не хотел, несмотря на то, что мог позволить себе лучших.
На стук никто не откликался. Дверь оказалась не заперта, и де Молье вошел в каморку. И едва сдержал крик: на залитом кровью полу валялось скрюченное тело молодого художника, болезненно худое, открытые участки кожи отсвечивали синевой просвечивающихся вен. Жан, было, бросился к юноше, но взгляд зацепился за изображение на мольберте. Де Молье отшатнулся в ужасе. На картине был убийца, тот, кто убил его сына, забрал невинную жизнь, низвергнув душу в Ад. Де Молье был из тех, кто видел Дьявола, кто мог его узнать. И потому частично догадывался, что здесь произошло. Слишком похоже на то, что было с сыном.
— Снова?! Ты снова это сделал?! — Жан закричал, но вовремя спохватился и ринулся к телу художника. Тот дышал, его сердце билось. — Ты жив, мой мальчик. Я не отдам Ему тебя. Слышишь, я не отдам тебе Эйдэна! Только я его могу понять, не ты! Я не позволю забрать его бесценную душу!
Что-то сломалось в Жане де Молье, что-то толкнуло его прижать к себе очнувшегося от крика художника.
Эйдэн слушал и не слушал то, что говорит незнакомец. Даже не задумывался, откуда тот знает его имя. Мелочь какая, имя… да его знают все, кто так или иначе соприкасается с художником по работе. Ах, нет, заработка. Потому что единственным местом настоящего творения оставалась мастерская. В средоточии хаоса Парижа, и в тоже время, в полной изоляции от окружающего мира. Он просто не понимал людей. Но и они не торопились научиться понимать его. В этом вопросе у художника была полная взаимность с окружающим миром. И вот теперь перед ним стоял человек, который утверждал, пусть и косвенно, но то, что понимает рвущуюся из силков реальности душу творца. Второй раз за этот долгий день кто-то говорил, что его душа бесценна.
— Очнулся? Вот и хорошо. Я не оставлю тебя здесь, теперь ты не один, я позабочусь о тебе, — немного успокаиваясь, заговорил все еще не представившийся Эйдэну Жан Батист де Молье. Поговаривали, что его фамилия все же Моле, что он потомок Жака де Моле. Но это всё лишь непроверенные слухи. Хотя власть Жана Батиста, пусть и тайная, но вполне могла сравниться с властью последнего Великого Магистра. Хотя «в миру» являлся заместителем министра торговли.
— Не-не-не, куда же я отсюда? А мои картины? — мгновенно попятился Эйди, но был остановлен взглядом. И сник. Но тут же воодушевился, поняв без слов, что о чем, а о картинах ему точно не стоит волноваться. Этот человек не оставит в мастерской ни единого наброска.
Тишина и пустота успокаивали. Человеческий улей прекратил свое жужжание, оставшись за плотно закрытыми дверями. Снаружи. А Эйдэн здесь, внутри. А еще был обед. О чем-то тихо говорил этот странный мужчина, представившийся Жаном Батистом де Молье. Но больше молчал и наблюдал за тем, как ест художник. И выглядел еще более усталым, чем в начале встречи. Сколько прошло часов с того момента — Эйди не осознавал. Не хотел. Время не имело никакого значения.
— Ты — мое счастье, поэтому не смей умирать раньше меня, — Эйди очаровательно улыбнулся и, перевесившись через стол, совершенно хулиганским образом чмокнул Жана Батиста в подбородок. Так начался их путь, которому они тогда не видели конца и не предполагали, насколько окажутся туго спеленаты друг с другом. Спустя несколько недель художник переехал в собственную студию, подаренную де Молье.
Глава четвертая
Успев вежливо расшаркаться со всеми значимыми посетителями, Эйдэн наконец-то расплылся в воодушевленной искренней улыбке и поспешил к де Молье. Щурящийся смешинками в ресницах, художник был похож на шкодливого котенка, который, несмотря на проказы ластится к протянутой руке. Врожденная, гутаперчивая грация движений перекатывалась с танцующих шагов на брезгливо-картинное подрагивание пальцев. Эйдэн словно стряхивал все те рукопожатия, которые могли запачкать его руки до приветствия с Жаном. Маэстро очищался по мере приближения к де Молье. Никто не посмел его отвлечь, остановить, видя, к кому с приветствием направился художник. Он же словно и не видел больше никого, купаясь в лучах собственного восхищения и предвкушения. Наверное, все же Жан Батист являлся единственным человеком, чьего одобрения жаждал мастер. Когда приблизился на расстояние рукопожатия, уже светился чистым солнцем.
— Эйдэн, этот англичанин? Его нет уже несколько дней, — пожал плечами живописец и вернулся к работе.
— Где он живет?
Получив адрес, Жан Батист отправился на поиски подвальной каморки, в которой проживал искомый художник. Господин де Молье давно заприметил мальчишку и пораженный столь тонким талантом, после долгих сомнений решился все же заказать портрет жены. После гибели сына несчастная женщина словно и сама умерла. Жан Батист полагал, что таким образом хоть как-то её отвлечет, но обращаться к именитым мастерам не хотел, несмотря на то, что мог позволить себе лучших.
На стук никто не откликался. Дверь оказалась не заперта, и де Молье вошел в каморку. И едва сдержал крик: на залитом кровью полу валялось скрюченное тело молодого художника, болезненно худое, открытые участки кожи отсвечивали синевой просвечивающихся вен. Жан, было, бросился к юноше, но взгляд зацепился за изображение на мольберте. Де Молье отшатнулся в ужасе. На картине был убийца, тот, кто убил его сына, забрал невинную жизнь, низвергнув душу в Ад. Де Молье был из тех, кто видел Дьявола, кто мог его узнать. И потому частично догадывался, что здесь произошло. Слишком похоже на то, что было с сыном.
— Снова?! Ты снова это сделал?! — Жан закричал, но вовремя спохватился и ринулся к телу художника. Тот дышал, его сердце билось. — Ты жив, мой мальчик. Я не отдам Ему тебя. Слышишь, я не отдам тебе Эйдэна! Только я его могу понять, не ты! Я не позволю забрать его бесценную душу!
Что-то сломалось в Жане де Молье, что-то толкнуло его прижать к себе очнувшегося от крика художника.
Эйдэн слушал и не слушал то, что говорит незнакомец. Даже не задумывался, откуда тот знает его имя. Мелочь какая, имя… да его знают все, кто так или иначе соприкасается с художником по работе. Ах, нет, заработка. Потому что единственным местом настоящего творения оставалась мастерская. В средоточии хаоса Парижа, и в тоже время, в полной изоляции от окружающего мира. Он просто не понимал людей. Но и они не торопились научиться понимать его. В этом вопросе у художника была полная взаимность с окружающим миром. И вот теперь перед ним стоял человек, который утверждал, пусть и косвенно, но то, что понимает рвущуюся из силков реальности душу творца. Второй раз за этот долгий день кто-то говорил, что его душа бесценна.
— Очнулся? Вот и хорошо. Я не оставлю тебя здесь, теперь ты не один, я позабочусь о тебе, — немного успокаиваясь, заговорил все еще не представившийся Эйдэну Жан Батист де Молье. Поговаривали, что его фамилия все же Моле, что он потомок Жака де Моле. Но это всё лишь непроверенные слухи. Хотя власть Жана Батиста, пусть и тайная, но вполне могла сравниться с властью последнего Великого Магистра. Хотя «в миру» являлся заместителем министра торговли.
— Не-не-не, куда же я отсюда? А мои картины? — мгновенно попятился Эйди, но был остановлен взглядом. И сник. Но тут же воодушевился, поняв без слов, что о чем, а о картинах ему точно не стоит волноваться. Этот человек не оставит в мастерской ни единого наброска.
Тишина и пустота успокаивали. Человеческий улей прекратил свое жужжание, оставшись за плотно закрытыми дверями. Снаружи. А Эйдэн здесь, внутри. А еще был обед. О чем-то тихо говорил этот странный мужчина, представившийся Жаном Батистом де Молье. Но больше молчал и наблюдал за тем, как ест художник. И выглядел еще более усталым, чем в начале встречи. Сколько прошло часов с того момента — Эйди не осознавал. Не хотел. Время не имело никакого значения.
— Ты — мое счастье, поэтому не смей умирать раньше меня, — Эйди очаровательно улыбнулся и, перевесившись через стол, совершенно хулиганским образом чмокнул Жана Батиста в подбородок. Так начался их путь, которому они тогда не видели конца и не предполагали, насколько окажутся туго спеленаты друг с другом. Спустя несколько недель художник переехал в собственную студию, подаренную де Молье.
Глава четвертая
Успев вежливо расшаркаться со всеми значимыми посетителями, Эйдэн наконец-то расплылся в воодушевленной искренней улыбке и поспешил к де Молье. Щурящийся смешинками в ресницах, художник был похож на шкодливого котенка, который, несмотря на проказы ластится к протянутой руке. Врожденная, гутаперчивая грация движений перекатывалась с танцующих шагов на брезгливо-картинное подрагивание пальцев. Эйдэн словно стряхивал все те рукопожатия, которые могли запачкать его руки до приветствия с Жаном. Маэстро очищался по мере приближения к де Молье. Никто не посмел его отвлечь, остановить, видя, к кому с приветствием направился художник. Он же словно и не видел больше никого, купаясь в лучах собственного восхищения и предвкушения. Наверное, все же Жан Батист являлся единственным человеком, чьего одобрения жаждал мастер. Когда приблизился на расстояние рукопожатия, уже светился чистым солнцем.
Страница 12 из 41
