Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
142 мин, 17 сек 19688
— Добро пожаловать во временное прибежище моих красавиц, — напевно произнес Эйдэн, склоняясь хоть и театрально, но весьма почтительно и искренне. Казалось, даже бутоньерка стала свежей и ярче, кровавой вспышкой растекаясь по лацкану.
— Большая часть видеть тебя и твоих красавиц, — де Молье слегка склонился, поймал ладони мастера в свои и невесомо поцеловал нервные костяшки уставших тонких пальцев.
— Ты вечно путаешь свою честь с моей. Прекрасно знаешь, что для меня — самый значительный критик. И ценитель. И вообще, без тебя все это представление не имело бы смысла, — Эйдэн зажмурился сильнее, плавясь и млея под прикосновением губ к пальцам. Еще миг, и вырвется томный вздох несдержанного возбуждения. В такие моменты казалось, что художник является воплощением собственных картин — чистый, не воспрещенный эротизм, восприятие реальности сквозь призму жадности желаний. Он жил, покачиваясь в такт неслышному ритму, словно оргазмируя постоянно. Если бы кто-то заглянул за грань, в саму сущность маэстро, то увидел бы, что тот действительно морально кончил и пребывает в эйфории посткоитального коллапса.
Если де Молье заботился о репутации и умел вовремя закрывать рты особо рьяным, то Эйдэну было настолько наплевать на мнение общественности, что он постоянно позволял себе подобные выходки. Оказавшись в объятьях покровителя, он облепил его всем телом, приклеиваясь, приростая, сливаясь воедино, всем своим видом демонстрируя пик экстаза. В любом случае, хуже чем говорят — уже не скажут. Если вообще осмелятся трепать имя Молье относительно их отношений с Муром. Он вполне мог сейчас свернуть экспозицию, тем самым спровоцировав скандал. Не стал этого делать лишь потому, что, собственно, терпеть не мог скандалов и разбирательств. Не любил шума на пустом месте. Ведь сложно объяснить этим погрязшим в алчности субъектам, что ему откровенно начхать на деньги, на имидж и на мнение общественности. Однако это бы ударило по Жану. Иногда в Эйдэне просыпалась совесть, и он не торопился ставить покровителя под очередной удар своей экспрессии. Молье это понимал и ценил. И позволял любимцу некоторые шалости. За те годы, что покровительствовал художнику, Жан Батист так и не определился, увидел ли он сына в этом мальчике, или пытался бросить вызов Дьяволу. Но к какому выводу бы не пришел, в любом случае ему было плевать на то, что скажут в обществе. Впервые в жизни он на кон поставил честь, понимая, что в той игре, которую затеял, молва людская ничего не значит, чины и титулы не стоят ни монеты.
— Иногда мне кажется, что ты презираешь их еще больше, чем я. Хотя… не кажется, так и есть. Видимо, у тебя больше причин, — зашептал Эйдэн столь горячо, что посторонним наблюдателем могло показаться, будто он призывает Жана уединиться. Никто не мог догадаться, что художник действительно всего лишь тихо говорит то, что не предназначено для чужих ушей. Нет, он не вел себя вызывающе, он просто всегда был таким, иначе не умел. И мог говорить о самых серьезных, а иногда и неприятных вещах вот так — задыхаясь от возбуждения. Никто ведь не знал, что на встречи и в места, где может оказаться де Молье, Эйдэн приходил без предварительной дозы. А значит, не мог воспринимать происходящее и окружающих адекватно. Он плыл и плавился в своих фантазиях, растекаясь, распыляясь позолотой на пальцах, с невероятным трудом сдерживаясь, чтобы не схватиться за холст и кисти. За не задурманенный опиумом до состояния адекватности рассудок приходилось расплачиваться. Обычно Эйдэна хватало ненадолго. Узнаваемая дурнота уже подкатывала комом к горлу, лица людей расплывались комичными гримасами, обостряя приступ паранойи. Художник уже не ластился, он судорожно цеплялся скрюченными пальцами за пиджак покровителя…
— Жан… Жан… уведи меня отсюда… они… пугают… не могу…
Это был предел. Каждая выставка заканчивалась именно так — художник убегал примерно на середине. К этому давно привыкли и не обращали внимания. Некоторые даже делали ставки на время — сколько на этот раз продержится Мур. Многие, да почти все знали, что он наркоман. Считали, что спешит за дозой, что начинается ломка. Он мог и без опиума сейчас. Все равно что: мастерская и забыться, нырнуть в создание нового полотна, отвязный секс, на крайний случай — просто тишина и полное уединение. Есть много способов избавиться от всепоглощающего мрака паранойи, опиум лишь — самый быстрый. И тогда он сможет снова улыбаться и смотреть на мир ясными глазами.
Но это потом, когда уйдет, когда сможет. Сейчас же он хватался за де Молье, как за единственный островок спасения. Один из немногих, чье присутствие Мур переносил спокойно. Более того, даже умиротворялся рядом с ним, мог справиться с накатывающей дурной волной. Держаться. Улыбаться и делать вид, что именно он утаскивает патрона, а не истерично цепляется за его помощь.
— Пойдём, дорогой.
— Большая часть видеть тебя и твоих красавиц, — де Молье слегка склонился, поймал ладони мастера в свои и невесомо поцеловал нервные костяшки уставших тонких пальцев.
— Ты вечно путаешь свою честь с моей. Прекрасно знаешь, что для меня — самый значительный критик. И ценитель. И вообще, без тебя все это представление не имело бы смысла, — Эйдэн зажмурился сильнее, плавясь и млея под прикосновением губ к пальцам. Еще миг, и вырвется томный вздох несдержанного возбуждения. В такие моменты казалось, что художник является воплощением собственных картин — чистый, не воспрещенный эротизм, восприятие реальности сквозь призму жадности желаний. Он жил, покачиваясь в такт неслышному ритму, словно оргазмируя постоянно. Если бы кто-то заглянул за грань, в саму сущность маэстро, то увидел бы, что тот действительно морально кончил и пребывает в эйфории посткоитального коллапса.
Если де Молье заботился о репутации и умел вовремя закрывать рты особо рьяным, то Эйдэну было настолько наплевать на мнение общественности, что он постоянно позволял себе подобные выходки. Оказавшись в объятьях покровителя, он облепил его всем телом, приклеиваясь, приростая, сливаясь воедино, всем своим видом демонстрируя пик экстаза. В любом случае, хуже чем говорят — уже не скажут. Если вообще осмелятся трепать имя Молье относительно их отношений с Муром. Он вполне мог сейчас свернуть экспозицию, тем самым спровоцировав скандал. Не стал этого делать лишь потому, что, собственно, терпеть не мог скандалов и разбирательств. Не любил шума на пустом месте. Ведь сложно объяснить этим погрязшим в алчности субъектам, что ему откровенно начхать на деньги, на имидж и на мнение общественности. Однако это бы ударило по Жану. Иногда в Эйдэне просыпалась совесть, и он не торопился ставить покровителя под очередной удар своей экспрессии. Молье это понимал и ценил. И позволял любимцу некоторые шалости. За те годы, что покровительствовал художнику, Жан Батист так и не определился, увидел ли он сына в этом мальчике, или пытался бросить вызов Дьяволу. Но к какому выводу бы не пришел, в любом случае ему было плевать на то, что скажут в обществе. Впервые в жизни он на кон поставил честь, понимая, что в той игре, которую затеял, молва людская ничего не значит, чины и титулы не стоят ни монеты.
— Иногда мне кажется, что ты презираешь их еще больше, чем я. Хотя… не кажется, так и есть. Видимо, у тебя больше причин, — зашептал Эйдэн столь горячо, что посторонним наблюдателем могло показаться, будто он призывает Жана уединиться. Никто не мог догадаться, что художник действительно всего лишь тихо говорит то, что не предназначено для чужих ушей. Нет, он не вел себя вызывающе, он просто всегда был таким, иначе не умел. И мог говорить о самых серьезных, а иногда и неприятных вещах вот так — задыхаясь от возбуждения. Никто ведь не знал, что на встречи и в места, где может оказаться де Молье, Эйдэн приходил без предварительной дозы. А значит, не мог воспринимать происходящее и окружающих адекватно. Он плыл и плавился в своих фантазиях, растекаясь, распыляясь позолотой на пальцах, с невероятным трудом сдерживаясь, чтобы не схватиться за холст и кисти. За не задурманенный опиумом до состояния адекватности рассудок приходилось расплачиваться. Обычно Эйдэна хватало ненадолго. Узнаваемая дурнота уже подкатывала комом к горлу, лица людей расплывались комичными гримасами, обостряя приступ паранойи. Художник уже не ластился, он судорожно цеплялся скрюченными пальцами за пиджак покровителя…
— Жан… Жан… уведи меня отсюда… они… пугают… не могу…
Это был предел. Каждая выставка заканчивалась именно так — художник убегал примерно на середине. К этому давно привыкли и не обращали внимания. Некоторые даже делали ставки на время — сколько на этот раз продержится Мур. Многие, да почти все знали, что он наркоман. Считали, что спешит за дозой, что начинается ломка. Он мог и без опиума сейчас. Все равно что: мастерская и забыться, нырнуть в создание нового полотна, отвязный секс, на крайний случай — просто тишина и полное уединение. Есть много способов избавиться от всепоглощающего мрака паранойи, опиум лишь — самый быстрый. И тогда он сможет снова улыбаться и смотреть на мир ясными глазами.
Но это потом, когда уйдет, когда сможет. Сейчас же он хватался за де Молье, как за единственный островок спасения. Один из немногих, чье присутствие Мур переносил спокойно. Более того, даже умиротворялся рядом с ним, мог справиться с накатывающей дурной волной. Держаться. Улыбаться и делать вид, что именно он утаскивает патрона, а не истерично цепляется за его помощь.
— Пойдём, дорогой.
Страница 13 из 41
