Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
142 мин, 17 сек 19689
— Куда угодно… можно в мастерскую. Там Ханна… она придумает что-нибудь. Там можно отдышаться, — прерывисто шептал Эйдэн, пытаясь сдерживаться и не скрутиться в конвульсии, не начать кричать всем этим лицам об их тошнотворности. Когда-то он еще мог сосуществовать с ними, когда-то это не ранило настолько болезненно. То время прошло, растворилось, исчезло за бесчисленным количеством картин, созданных руками мастера, высосавших его душу.
Но есть Жан. Он всегда есть, когда нужен. Иногда кажется вездесущим богом, который постоянно ловит влет свое ненаглядное дитятко, несмотря на то, что оно является средоточием всех грехов. Грехов ли? Эйдэн никогда не воспринимал всерьез происходящего с его телом, будь то наркотики или случайные связи. Он всегда был слишком отстраненным. Возможно, благодаря этому оставался чистым несмотря на то, что сроднился с этим гнилым городом и не желал менять его на что-либо иное. А ведь Жан предлагал. Де Молье неоднократно пытался выдернуть художника из-под влияния содомического дыхания Парижа. И все же, каким-то шестым чувством Эйдэн понимал, что может творить лишь здесь. Размеренное спокойствие убьет его гораздо быстрей, чем опиум и прогрессирующая болезнь. Там где светло и тихо Дьявол доберется до него быстрее. Не стоит говорить Жану о сделке, он расстроится. Художник и не говорил. Не посвящаял в свои видения, кошмары, которые выглядывали изо всех теней, стоило Эйдэну взглянуть на мир без опиумной дозы.
— Да… в мастерскую… — прошептал он, надолго замолкая. Каждое слово давалось с трудом, грозясь перерасти в истерику, в очередной срыв.
«Вернись! Вернись, вернись!» — Эйдэн мог кричать лишь мысленно. И отпускать Жана, оставаясь наедине с собственным недугом. Но де Молье прав, дома и стены лечат. Уже легче, уже можно дышать, а не задыхаться смрадом ярмарки тщеславия, на пике самолюбования. Не то, чтобы художник был мизантропом, или ярко проявлял негативные эмоции в отношении людей, напротив, Эйди все еще был общительным и жизнерадостным, как и в детстве, но все более остро ощущал неприятие лицемерия сливок общества. Казалось, что он осязает, обоняет зловоние, исходящее от насквозь фальшивых представителей элиты Парижа. Но есть Жан. И Ханна. И девочки, такие милые и воздушные, и чистые в своей обнаженности и желаниях.
Но сейчас есть трубка и опиум. И можно привести себя в порядок, развратно развалившись в кресле, наслаждаясь отчасти собственной наготой, которую обеспечил Жан, прищурено склоняясь к свечному огоньку лампы, вдыхая сладкий яд приторного дымка. И выйти на кухню, наглотавшись живительной отравы. Повара привыкли и не к такому виду художника. И к его попыткам приготовить что-нибудь самостоятельно. О да, Эйдэн умел готовить, это было более чем съедобно, даже вкусно. Если не считать повышенной травматичности художника в процессе кулинарных побед. В этот раз обошлось двумя «ранениями» пальцев и обожженным языком. Прислуга паниковала, отбирая нож и выталкивая мэтра в кабинет. Не ровен час, нагрянет Ханна и разнесет здесь все ко всем чертям, с наслаждением раздавая пинки расслабившимся поварам, которые в порыве потакания капризам маэстро, опять не уследили за последствиями очередного эксперимента. В итоге Эйдэн баюкал искалеченную руку и посасывал раненный язык.
Ханна нагрянула и поняла всё по выражениям лиц поваров: Эйдэн вернулся, попытался хоть как-то оживить себя с помощью опиума — и решил, что пора бы перекусить. Удивительно, как этот человек, подобный дирижеру у мольберта, становился самоубийцей у разделочной доски! Как можно взмахивать кистью лишь раз и рождать нечто столь прекрасное, но, добираясь до кухни, порезаться, ткнуть в себя раз пятнадцать вилкой, обжечься, ошпариться и — приготовить нечто вкуснейшее, но… настолько опасное?! Как? Ханна недоумевала и раз от раза гоняла поваров и служек, если они позволяли мэтру приближаться к плите ближе, чем на десять метров.
Так было и на этот раз. Терка, отставленная в сторону, наверняка была виновницей похоронных виноватых лиц. Ханна швырнула ребристый металл в мусорное ведро, еще раз смерила поваров таким взглядом, что если бы на нём обжаривались креветки, что сейчас шипели на сковородах, то они непременно в мгновение бы обуглились, и вышла из кухни.
Пришел. Наверняка выжат, как лимон. Устал…
— Ванну! — бросила она пробегающей мимо служанке. — Ванну мэтру. Через час, полтора. Затем никому не тревожить! И если я услышу хоть звук, изданный не тем, кого я хочу слышать…
— Да, мадам, — малышка в белом фартучке улыбнулась. Когда-то Ханна выплатила за неё долг владельцу смрадного заведения и теперь сельская сирота выполняла любую прихоть «хозяйки». — Что-нибудь еще?
— На сегодня всё, — Ханна на секунду смягчилась, поняв, что никто не в ответе за её отношение к сумасшедшему художнику, — можешь идти.
… Однако в комнату она влетела сродни торнадо, бешеному вихрю, сибирской метели и аргентинскому селю.
Но есть Жан. Он всегда есть, когда нужен. Иногда кажется вездесущим богом, который постоянно ловит влет свое ненаглядное дитятко, несмотря на то, что оно является средоточием всех грехов. Грехов ли? Эйдэн никогда не воспринимал всерьез происходящего с его телом, будь то наркотики или случайные связи. Он всегда был слишком отстраненным. Возможно, благодаря этому оставался чистым несмотря на то, что сроднился с этим гнилым городом и не желал менять его на что-либо иное. А ведь Жан предлагал. Де Молье неоднократно пытался выдернуть художника из-под влияния содомического дыхания Парижа. И все же, каким-то шестым чувством Эйдэн понимал, что может творить лишь здесь. Размеренное спокойствие убьет его гораздо быстрей, чем опиум и прогрессирующая болезнь. Там где светло и тихо Дьявол доберется до него быстрее. Не стоит говорить Жану о сделке, он расстроится. Художник и не говорил. Не посвящаял в свои видения, кошмары, которые выглядывали изо всех теней, стоило Эйдэну взглянуть на мир без опиумной дозы.
— Да… в мастерскую… — прошептал он, надолго замолкая. Каждое слово давалось с трудом, грозясь перерасти в истерику, в очередной срыв.
«Вернись! Вернись, вернись!» — Эйдэн мог кричать лишь мысленно. И отпускать Жана, оставаясь наедине с собственным недугом. Но де Молье прав, дома и стены лечат. Уже легче, уже можно дышать, а не задыхаться смрадом ярмарки тщеславия, на пике самолюбования. Не то, чтобы художник был мизантропом, или ярко проявлял негативные эмоции в отношении людей, напротив, Эйди все еще был общительным и жизнерадостным, как и в детстве, но все более остро ощущал неприятие лицемерия сливок общества. Казалось, что он осязает, обоняет зловоние, исходящее от насквозь фальшивых представителей элиты Парижа. Но есть Жан. И Ханна. И девочки, такие милые и воздушные, и чистые в своей обнаженности и желаниях.
Но сейчас есть трубка и опиум. И можно привести себя в порядок, развратно развалившись в кресле, наслаждаясь отчасти собственной наготой, которую обеспечил Жан, прищурено склоняясь к свечному огоньку лампы, вдыхая сладкий яд приторного дымка. И выйти на кухню, наглотавшись живительной отравы. Повара привыкли и не к такому виду художника. И к его попыткам приготовить что-нибудь самостоятельно. О да, Эйдэн умел готовить, это было более чем съедобно, даже вкусно. Если не считать повышенной травматичности художника в процессе кулинарных побед. В этот раз обошлось двумя «ранениями» пальцев и обожженным языком. Прислуга паниковала, отбирая нож и выталкивая мэтра в кабинет. Не ровен час, нагрянет Ханна и разнесет здесь все ко всем чертям, с наслаждением раздавая пинки расслабившимся поварам, которые в порыве потакания капризам маэстро, опять не уследили за последствиями очередного эксперимента. В итоге Эйдэн баюкал искалеченную руку и посасывал раненный язык.
Ханна нагрянула и поняла всё по выражениям лиц поваров: Эйдэн вернулся, попытался хоть как-то оживить себя с помощью опиума — и решил, что пора бы перекусить. Удивительно, как этот человек, подобный дирижеру у мольберта, становился самоубийцей у разделочной доски! Как можно взмахивать кистью лишь раз и рождать нечто столь прекрасное, но, добираясь до кухни, порезаться, ткнуть в себя раз пятнадцать вилкой, обжечься, ошпариться и — приготовить нечто вкуснейшее, но… настолько опасное?! Как? Ханна недоумевала и раз от раза гоняла поваров и служек, если они позволяли мэтру приближаться к плите ближе, чем на десять метров.
Так было и на этот раз. Терка, отставленная в сторону, наверняка была виновницей похоронных виноватых лиц. Ханна швырнула ребристый металл в мусорное ведро, еще раз смерила поваров таким взглядом, что если бы на нём обжаривались креветки, что сейчас шипели на сковородах, то они непременно в мгновение бы обуглились, и вышла из кухни.
Пришел. Наверняка выжат, как лимон. Устал…
— Ванну! — бросила она пробегающей мимо служанке. — Ванну мэтру. Через час, полтора. Затем никому не тревожить! И если я услышу хоть звук, изданный не тем, кого я хочу слышать…
— Да, мадам, — малышка в белом фартучке улыбнулась. Когда-то Ханна выплатила за неё долг владельцу смрадного заведения и теперь сельская сирота выполняла любую прихоть «хозяйки». — Что-нибудь еще?
— На сегодня всё, — Ханна на секунду смягчилась, поняв, что никто не в ответе за её отношение к сумасшедшему художнику, — можешь идти.
… Однако в комнату она влетела сродни торнадо, бешеному вихрю, сибирской метели и аргентинскому селю.
Страница 14 из 41
