Счастье

Денег едва хватило на двухмесячную аренду, плюс какие-то крохи на питание. Еще повезло, что на Монмартр перебралась Тильда — взрывная немка, отправленная родителями во Францию учиться. Она никогда не подавала надежд как художник, обучение в школе было капризом её родителей, сама же девушка мечтала о театральных подмостках. Поэтому и повеялась вслед за Эйдэном в Париж, оставив мечты о живописи родителям. Шустрая бойкая девица в считанные дни обзавелась каким-то покровителем, но и его финансовых вливаний хватало не на многое. Тем не менее, у Тильды всегда был мескалин, которым она щедро делилась с Эйдэном, частенько забегая к нему в мастерскую для спонтанного перепиха. Возможно, она так себя оправдывала, хотя подобные забеги выглядели скорее материнской заботой о неприспособленном к реальной жизни художнике, нежели удовлетворением неких инстинктов. Эйдэн воспринимал Тильду, как данность. Он принимал ее подношения в виде еды и мелких денег, с удовольствием «догонялся» мескалином и самозабвенно трахался, как любой юноша его возраста, пустившийся во все тяжкие. Но чаще отводил подруге роль модели, предпочитая вдохновляться истеричной мастурбацией Тильды.

Но так не могло продолжаться до бесконечности. Забежав однажды утром в мастерскую, Тильда обнаружила сцену, которую меньше всего хотела видеть: Эйди героически восседал на пропитого вида жеребце, притащенном не иначе, как из ближайшего паба. Если Тильда и жаждала объяснений из разряда «обмани меня, скажи что это не то, о чем я подумала», то в этом случае удача была не на ее стороне. Отрицать то, что художник трахается с каким-то проходимцем было невозможно. Девушка в ярости сжала кулаки и, не дожидаясь окончания любовных игрищ, набросилась на Эйдэна.

— Ты!!! Ты!!! Как ты Мог?! И с кем?! Гнусный педик! Тебе меня мало?! — Оскорбления посыпались градом, отскакивая от непробиваемой стены невозмутимости художника. Он забился в угол, прикрываясь руками от пощечин Тильды. Случайный любовник бесследно растворился, едва оказался освобожденным от тела Эйдэна. После полутора часов крика и попыток избить Эйдэна, растворилась и Тильда. Больше она не появлялась.

С исчезновением девушки наступили тяжелые времена. Конечно, Эйдэн мог приготовить себе еду, как минимум мог справиться с яичницей и салатом, но вопрос в том, из чего готовить. Немного поразмыслив, допивая остатки мескалина, художник решил, что раз уж все равно умеет только рисовать, то этим и будет зарабатывать на хлеб насущный, краски и дозу. Конечно, можно шариться по кабакам, кто-нибудь обязательно угостит, но Эйдэн не настолько любил людей, чтобы постоянно соприкасаться с ними настолько близко. Лучше уж наблюдать сквозь призму холста. Юноша вышел на улицы, вооружившись планшетом и грифелем.

Эйдэн не помнил, как все случилось. Вернее, помнил смутно, обрывочно. Он уже несколько дней почти не ел, но что самое важное — давно не прикасался к мескалину, не говоря уже об опиуме. И с этим было намного сложнее, чем с едой. На те гроши, что удавалось заработать планшетом, он мог купить хоть что-то из провизии, но понятия не имел, куда идти за «товаром». Всегда случалось так, что его либо угощали в барах, либо приносила Тильда. А сейчас ещё и эти невыносимые боли… Эйдэн заблевывал кровью и без того загаженную мастерскую. Каждый позыв сопровождался рваным кашлем, каждый новый приступ скрючивал художника на полу трясущимся воющим кренделем. Выжигающая боль расползалась по телу, добиралась до головы, впивалась ядовитыми жалами, не оставляя места сознанию. И в какой-то момент сквозь отравленный туман мучений, Эйдэн увидел Его, хотя осознание, кого именно, пришло гораздо позже. Когда он пришел, как долго находится, как долго наблюдает за блюющим кровью художником — неизвестно. Словно кто-то выкусил этот момент, стер, удалил. Но факт оставался фактом, а незнакомый мужчина — незнакомым мужчиной, мерившим мастерскую шагами и остановившимся у треноги с мольбертом. Когда Эйдэн вернулся в себя и начал постепенно осознавать происходящее, то обнаружил незнакомца разглядывающим недавно завершенную картину. Для себя художник назвал это полотно «Лилии». Они там действительно были. И была девушка. Тильда. Возможно, что Эйдэн неосознанно переживал разрыв их отношений. Хотя вряд ли он понимал, что они вообще были. Но в последних трех работах, так или иначе, присутствовала Тильда. Измененная кистью, красками, более утонченная и восточноглазая. Неизвестно почему, но Эйдэн тяготел к прорисовке миндалевидного разреза глаз, отчего его персонажи казались гуриями из азиатских сказок. И сейчас кто-то посторонний рассматривал Тильду, растворяющуюся в лилиях.