Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
142 мин, 17 сек 19683
Просочившись из ванной комнаты обратно в кабинет, который служил не только мастерской, но иногда и спальней, Эйдэн прошествовал до двери в гардеробную и, распахнув створки, уставился на содержимое полок и тремпелей. Сегодня открытие выставки, а значит надо соответствовать. Выбор одежды занял не более полутора часов. После этого затянутый в кургузый, словно размером меньше, чем требуется, костюм-тройку на голое тело, художник нанес уверенными жестами макияж. Костюм заслуживал отдельного внимания: не глянцевого темного шелка, серо-бирюзовый, в меловую полоску, дополненный белым галстуком-лентой. Когда бледность лица удовлетворила мастера, он точными штрихами подвел глаза густой чернотой, распушил ресницы щеточкой, черкнул помадой губы, картинно сжимая их для равномерного распределения краски, и довершил убранство черной узкополой шляпой, позаимствованной не иначе, как у венецианских гондольеров. Белые разрезные ленточки вызывающе контрастировали со смолисто-черными прямыми волосами, остриженными ровной линией на уровне середины шеи. Живая бутоньерка из ярко-пурпурной розы, остроносые лаковые черные туфли, трость и веер. Маэстро был готов показаться в светских кругах поверхности.
Райская птичка впорхнула в открытые двери, одаривая собравшихся лучезарной улыбкой. Он не шел по залу, танцевал, грациозно ступая с носка на пятку, повиливая бедрами в такт чечетке, выстукиваемой кончиком трости по полу. Присутствующие были единодушны во мнении, что на выставки Мура стоит ходить хотя бы затем, чтобы посмотреть на самого художника, невесомо скользящего по блестящему паркету. Он улыбался, приветствовал почтенную публику, словно это не галерея, а подмостки, и сам он — актер, и сейчас его бенефис. Если можно найти в Париже человека лучащегося незамутненным счастьем и восторгом, то это Эйдэн Мур.
Выставочный зал в последнее время являлся средоточием сливок общества, богемы, мнящих себя причастными к искусству. Круглое помещение галереи было разбито стилизованными под бамбуковые перегородки ширмами, на которых собственно и крепились полотна. Эйдэн был противником стен, и оставил их нетронутыми, перестроив зал под экспозицию по собственному эскизу. Конечно же, подобное поведение вызывало недовольство, как в руководстве галереи, так и в определенных кругах, но спорить с художником и пытаться указать ему место никто не решался. Слишком уж на слуху было имя покровителя экзальтированного художника. Да и политическая элита благоволила гениальному безумцу, то ли по собственной прихоти, то ли опять же благодаря некому имени, которое вслух старались не произносить без веской на то причины. Однако недовольство руководства галереи скрашивал тот факт, что работы Мура продавались, причем дорого. Художник же в свою очередь все расходы по обустройству зала брал на себя. Так и прощались мелкие капризы живописцу.
— Ах, леди, вы сегодня восхитительны, — Эйдэн расплылся в очередной улыбке, фальшиво льстя жене какого-то нувориши, столь же фальшиво говоря на французском, оттененным ярко-выраженным акцентом уроженца Альбиона. Расплывшаяся дама средних лет приветливо кивнула, театрально смутившись. Художник же вычурно поклонился и принялся шарить взглядом по публике, выискивая знакомое лицо. Не просто знакомое, а именно то, которое хотелось видеть.
Глава третья
Картины. Еще на выставке, приуроченной к выпуску, несколько картин Эйдэна ушли с молотка. Традиционный аукцион в тот год бил все рекорды. Естественно, львиная доля ушла «на нужды учреждения», но и полученного первого гонорара хватило, чтобы Мур не вернулся к родителям. Однако он отказался от поступления в академию, хотя протекции были более чем впечатляющи, похоже, художник решил, что научить его уже ничему не смогут, а просиживать штаны в «цитадели искусств» без веской на то причины — не хотелось. Он снял подвальчик на Монмартре, так и не сумев отказаться от Парижа, отрёкшись от Англии.«Не моё. Вся эта мишура и фальшь», — решил для себя Эйдэн. Тем страннее выглядело то, что Эйдэн при всей своей экспрессии и экзотичности решил остаться в «цитадели зла», как именовал столицу Франции и которую искренне презирал.
Райская птичка впорхнула в открытые двери, одаривая собравшихся лучезарной улыбкой. Он не шел по залу, танцевал, грациозно ступая с носка на пятку, повиливая бедрами в такт чечетке, выстукиваемой кончиком трости по полу. Присутствующие были единодушны во мнении, что на выставки Мура стоит ходить хотя бы затем, чтобы посмотреть на самого художника, невесомо скользящего по блестящему паркету. Он улыбался, приветствовал почтенную публику, словно это не галерея, а подмостки, и сам он — актер, и сейчас его бенефис. Если можно найти в Париже человека лучащегося незамутненным счастьем и восторгом, то это Эйдэн Мур.
Выставочный зал в последнее время являлся средоточием сливок общества, богемы, мнящих себя причастными к искусству. Круглое помещение галереи было разбито стилизованными под бамбуковые перегородки ширмами, на которых собственно и крепились полотна. Эйдэн был противником стен, и оставил их нетронутыми, перестроив зал под экспозицию по собственному эскизу. Конечно же, подобное поведение вызывало недовольство, как в руководстве галереи, так и в определенных кругах, но спорить с художником и пытаться указать ему место никто не решался. Слишком уж на слуху было имя покровителя экзальтированного художника. Да и политическая элита благоволила гениальному безумцу, то ли по собственной прихоти, то ли опять же благодаря некому имени, которое вслух старались не произносить без веской на то причины. Однако недовольство руководства галереи скрашивал тот факт, что работы Мура продавались, причем дорого. Художник же в свою очередь все расходы по обустройству зала брал на себя. Так и прощались мелкие капризы живописцу.
— Ах, леди, вы сегодня восхитительны, — Эйдэн расплылся в очередной улыбке, фальшиво льстя жене какого-то нувориши, столь же фальшиво говоря на французском, оттененным ярко-выраженным акцентом уроженца Альбиона. Расплывшаяся дама средних лет приветливо кивнула, театрально смутившись. Художник же вычурно поклонился и принялся шарить взглядом по публике, выискивая знакомое лицо. Не просто знакомое, а именно то, которое хотелось видеть.
Глава третья
Картины. Еще на выставке, приуроченной к выпуску, несколько картин Эйдэна ушли с молотка. Традиционный аукцион в тот год бил все рекорды. Естественно, львиная доля ушла «на нужды учреждения», но и полученного первого гонорара хватило, чтобы Мур не вернулся к родителям. Однако он отказался от поступления в академию, хотя протекции были более чем впечатляющи, похоже, художник решил, что научить его уже ничему не смогут, а просиживать штаны в «цитадели искусств» без веской на то причины — не хотелось. Он снял подвальчик на Монмартре, так и не сумев отказаться от Парижа, отрёкшись от Англии.«Не моё. Вся эта мишура и фальшь», — решил для себя Эйдэн. Тем страннее выглядело то, что Эйдэн при всей своей экспрессии и экзотичности решил остаться в «цитадели зла», как именовал столицу Франции и которую искренне презирал.
Страница 8 из 41
