Счастье

Отмытая Ханна, укутанная в халат Габриэля, скукожилась на стуле и продолжала дрожать, с трудом сдерживаясь от крика. Весь ужас произошедшего наконец-то достиг её сознания, вымораживая грудную клетку, грохоча в ней испуганным набатом сердца. Здесь, в теплой светлой кухне, где вкусно пахнет кулинарными изысками и, казалось бы, спокойствие устроило пристанище, Ханне стало по-настоящему страшно.

— Выпей. И успокойся. Они были совсем слабыми, вон Жан с ними в одиночку справился, — повар протянул девушке подогретого вина со специями. — Правда ведь, отче? Кстати, я думал, ты отошел от дел.

— Сдается мне, ты слишком много знаешь для простого повара. В том числе и обо мне, — де Молье устало облокотился об стол и уставился в свою кружку. — Не дума я, что Он зайдет настолько далеко. Чем Ему так этот мальчик приглянулся?

— Работа у меня такая, знать. Мальчик… да поспорили Они на него, и всего-то. Я тут как раз на случай подобных вмешательств, а то это уже не искушение, а истребление, — Габи улыбался с хитринкой нашкодившего сорванца.

— Габриэль, да? Это твое настоящее имя?

— Самое что ни на есть.

— Вот уж не подумал бы никогда, что увижу одного из вас при жизни.

— Не такая уж и редкость.

— О чем вы вообще?! — Ханна, доселе слушавшая двух мужчин, вскочила с места, залпом выпила вино и нетерпеливо уставилась на говорящих. — Кто вы?! Оба! И что здесь вообще происходит?!

— Тише, девочка, тише. Наверное, тебе не стоит пока возвращаться в комнату. Нет, там все чисто, но лучше побудь под моим присмотром, — повар виновато посмотрел на Ханну.

— Если я скажу, что являюсь главой ордена экзорцистов, тебя это успокоит? Конечно же, тайного ордена, — де Молье выглядел еще более устало, чем по приходу на кухню. Казалось, что ему проще еще раз изгнать нечисть, чем отвечать на вопросы девушки.

— Но ты же чиновник, не церковник… — Ханна устала кричать и удивляться слишком быстро. На сегодняшнюю ночь с неё хватило потрясений.

— Мы совмещаем, дабы не привлекать к себе внимание.

— Врет он, «вольный каменщик» он, вот кто, — повар хохотнул и разлил всем по новой порции.

— На себя посмотри, «повар».

Ханна больше не слушала. Она устала ничего не понимать, устала удивляться и бояться. А может, в вине оказалось снотворное. Но в любом случае, веки девушки смыкались, ей мерещились черти и священники, тайные ложи масонов и боевые повара, размахивающие фонарями.

— Отнеси девушку в постель, архангел.

— Потише ты, не сильно шуми об этом по всем углам. Пусть пока здесь спит, все же под моим присмотром.

— Переживаешь, что в твою спальню тоже влезут?

— Вряд ли, но так ей спокойней будет, если я рядом.

— Что делать собираешься? Ты ведь не мог не почувствовать, что Он здесь?

— Здесь. И что с того? В это я не вмешиваюсь. Разве что за девочкой присмотрю. А за Эйдэна не переживай, его так просто не сломаешь.

— А ты что, судья в споре?

— Нет, я не по этой части, я всегда — защитник.

Светлые ситцевые обои в мелкий голубой цветочек, располосованные солнечными лучами, просачивающимися сквозь тонкий тюль. Простенький комод, такой же шкаф, невзрачный светлый гобелен на стене с совершенно непонятной сценой из охоты. Деревенская резная спинка кровати. Ханна проснулась во всем этом и долго сквозь полудрёму пыталась понять, как она сюда и попала, и сюда, это, собственно, куда? Развязавшийся пояс халата больше не скрывал тело девушки, все тело ломило, что заставляло задуматься над тем, чем она занималась этой ночью. Обнаружив рядом довольно крупное мужское тело, по блаженно-спящему лицу и пшеничным кудрям Ханна опознала повара.

К пороховой бочке поднесли факел, и взрыв невероятной силы потряс комнату. В иллюзорных клубах дыма возвышалась фигура разъяренной фурии, нервно поправляемый халат безостановочно сползал с плеч, пока взбешенная девица костерила по маме и по папе до восемнадцатого колена проснувшегося от бури повара, периодически лупцуя его подушкой.

— Сволочь!!! Подонок!!! Да как ты посмел!!! Меня!!! Сонную!!! Уволю!!! Ко всем чертям уволю! Четвертую! Нет, колесую!

— Тише, да тише ты… — Габриэль закрывался руками, попутно пытаясь поймать фурию в объятья, и если не успокоить, то хотя бы обезвредить. Она не давалась, пресекала малейшие попытки прикоснуться к себе, взбрыкивая по всей постели до тех пор, пока ножка не подломилась и обе жертвы ночного недоразумения не повалились на пол.