Марина обсуждала с клиентом правки в типовой договор, когда ее настигло ощущение, что в центре нее находится деревянная щепочка размером с зубочистку. Она запнулась на полуслове и извинилась перед клиентом, еле расслышала совет не переутомляться, согласилась, что да, надо больше отдыхать — и все это время удивлялась про себя такой несуразице.
10 мин, 24 сек 6264
С чего вдруг возникла в голове этакая ерунда — щепочка… в центре. Где он, этот центр?
Марина довела разговор до конца, проводила клиента и разрешила себе паузу. Все, стоп. Кофе.
Ощущение присутствия маленького кусочка дерева внутри не проходило. Даже не ощущение — ничего не болело, не мешало дышать. Это было знание, совершенно нелепое знание о том, что где-то под диафрагмой в ней присутствует деревяшка. Не в желудке или еще в каком органе, не в тканях, а… в центре. Пребывает.
Стоя в офисной кухне, Марина рассматривала эту мысль со всех сторон, удивляясь и слегка раздражаясь. Попробовала размеренно дышать, пять секунд вдох, десять — выдох. Щепка не исчезла, наоборот, стало ясно, что при дыхании она остается неподвижной, и на этой неподвижности внимание сосредотачивается само собой. Марина выругалась про себя — непонятная хрень начинала пугать. До конца рабочего дня отвлечься от присутствия щепки удалось лишь два или три раза, когда работа кипела. Но стоило чуть расслабиться, и перед мысленным взором вставала картина: темное пространство, наполненное гулом крови в венах, близким буханьем сердца, шипением легких, поскрипыванием мышц, и посреди всего этого, параллельно с этим — пустота, в центре которой, словно в невесомости, неподвижно застыл деревянный обломок.
Так человек, очнувшийся после операции с сердцем донора в груди, еще долго не сможет прожить день, не замерев хотя бы раз в осознании, что к ударам этого сердца раньше прислушивался другой человек. Марине же пришло в голову сравнение более интимного свойства — лет десять назад она, еще старшеклассница при суровых родителях, тайком сделала маленькую татуировку на лобке, и первые недели ни на секунду не могла забыть о ее присутствии, чувствовала себя приложением к дурацкой картинке.
С щепочкой было хуже. Знание о ней было иррациональным и не доставляло никакого удовольствия, скорее Марину начало подташнивать от нервозности. Под вечер она стала угрюма, но убедила себя, что галлюцинации подобного рода от недосыпа — не редкость. Успокоиться помогла и Наташка, трещетка и веселушка, совершенно безоблачный человек, если не знать, что она одна вытянула из нищеты и себя, и четверых усыновленных детей погибшего брата. Как непризнанный специалист по стрессам и недосыпам, она заверила Марину, что если пару недель спать часа по два-три, то «глючится всякое».
— Мне вот медведь представлялся, — не понижая голоса вещала Наташка, — словно стоит за окном, я Ваську укачиваю, а он стоит и в окно на меня пялится. Я и не боялась даже, понимала, что глюк. Васька, правда, медведей теперь до визга боится — ну, чего не бывает!
По наташкиному тону выходило, что нет ничего веселее и забавнее, чем, укачивая голодного ребенка, не зная, когда поешь сама, смотреть на медвежью харю в окне четвертого этажа. Это подбадривало. Когда же Наташка, которая была, к слову, непосредственным начальником Марины, велела ей завтра спать до 10 утра и явиться на работу только к обеду, в голове мелькнуло даже что-то похожее на благодарность к убогой деревяшке, засевшей внутри.
Вечер Марина скомкала — торопилась добраться домой, поужинать и отрубиться, чтобы скорее избавиться от назойливой галлюцинации. Ужин не удался — есть не хотелось. Вернее, не получилось понять, голодна ли она — стоило всмотреться в себя, как внутри ощущалось одно — щепка. Сон тоже не шел. Она лежала не спине, и щепка была в центре нее. Свернулась клубком, подтянув колени к груди — щепка по прежнему была в центре. Чем упорней Марина гнала от себя все мысли, тем четче ощущала себя оболочкой, дополнением к деревяшке. Она пробовала напевать себе колыбельные, но сбивалась на первых же строчках. Тишина наваливалась, лишая возможности думать о чем-то ином. Марина дышала все чаще, чувствуя, как в прохладной спальне по ее вискам течет пот. В этот момент соседи снизу врубили музыку. Под бухание басов и чей-то стук по батарее Марина провалилась в сон.
Во сне она без тела, без мыслей и без памяти смотрела на щепку, обрастающую новыми древесными волокнами.
Ровно в девять что-то словно подтолкнуло ее, мгновенно вырвав из сна. Но прежде, чем распахнувшиеся глаза увидели перед собой потолок, перед внутренним взором встала деревяшка, выросшая за ночь во много раз.
«Дощечка», — Марина села в кровати, обхватила колени руками и заныла, как от зубной боли. Дощечка, уже не щепка, темная, плоская, с гладкой пластью и шершавыми кромками — она была внутри, стояла перед глазами, хоть открывай их, хоть закрывай.
Следующий час ушел на поиск психоаналитика, готового принять ее как можно раньше. Удалось договориться на завтрашнее утро. Было страшно выдать перед кем-то свою невесть откуда взявшуюся ненормальность, но происходящее внутри пугало больше. Сидя перед зеркалом в попытках накраситься, она то и дело ловила себя на том, что, забывшись, тупо смотрит в пространство перед собой. Накраситься не получилось.
Марина довела разговор до конца, проводила клиента и разрешила себе паузу. Все, стоп. Кофе.
Ощущение присутствия маленького кусочка дерева внутри не проходило. Даже не ощущение — ничего не болело, не мешало дышать. Это было знание, совершенно нелепое знание о том, что где-то под диафрагмой в ней присутствует деревяшка. Не в желудке или еще в каком органе, не в тканях, а… в центре. Пребывает.
Стоя в офисной кухне, Марина рассматривала эту мысль со всех сторон, удивляясь и слегка раздражаясь. Попробовала размеренно дышать, пять секунд вдох, десять — выдох. Щепка не исчезла, наоборот, стало ясно, что при дыхании она остается неподвижной, и на этой неподвижности внимание сосредотачивается само собой. Марина выругалась про себя — непонятная хрень начинала пугать. До конца рабочего дня отвлечься от присутствия щепки удалось лишь два или три раза, когда работа кипела. Но стоило чуть расслабиться, и перед мысленным взором вставала картина: темное пространство, наполненное гулом крови в венах, близким буханьем сердца, шипением легких, поскрипыванием мышц, и посреди всего этого, параллельно с этим — пустота, в центре которой, словно в невесомости, неподвижно застыл деревянный обломок.
Так человек, очнувшийся после операции с сердцем донора в груди, еще долго не сможет прожить день, не замерев хотя бы раз в осознании, что к ударам этого сердца раньше прислушивался другой человек. Марине же пришло в голову сравнение более интимного свойства — лет десять назад она, еще старшеклассница при суровых родителях, тайком сделала маленькую татуировку на лобке, и первые недели ни на секунду не могла забыть о ее присутствии, чувствовала себя приложением к дурацкой картинке.
С щепочкой было хуже. Знание о ней было иррациональным и не доставляло никакого удовольствия, скорее Марину начало подташнивать от нервозности. Под вечер она стала угрюма, но убедила себя, что галлюцинации подобного рода от недосыпа — не редкость. Успокоиться помогла и Наташка, трещетка и веселушка, совершенно безоблачный человек, если не знать, что она одна вытянула из нищеты и себя, и четверых усыновленных детей погибшего брата. Как непризнанный специалист по стрессам и недосыпам, она заверила Марину, что если пару недель спать часа по два-три, то «глючится всякое».
— Мне вот медведь представлялся, — не понижая голоса вещала Наташка, — словно стоит за окном, я Ваську укачиваю, а он стоит и в окно на меня пялится. Я и не боялась даже, понимала, что глюк. Васька, правда, медведей теперь до визга боится — ну, чего не бывает!
По наташкиному тону выходило, что нет ничего веселее и забавнее, чем, укачивая голодного ребенка, не зная, когда поешь сама, смотреть на медвежью харю в окне четвертого этажа. Это подбадривало. Когда же Наташка, которая была, к слову, непосредственным начальником Марины, велела ей завтра спать до 10 утра и явиться на работу только к обеду, в голове мелькнуло даже что-то похожее на благодарность к убогой деревяшке, засевшей внутри.
Вечер Марина скомкала — торопилась добраться домой, поужинать и отрубиться, чтобы скорее избавиться от назойливой галлюцинации. Ужин не удался — есть не хотелось. Вернее, не получилось понять, голодна ли она — стоило всмотреться в себя, как внутри ощущалось одно — щепка. Сон тоже не шел. Она лежала не спине, и щепка была в центре нее. Свернулась клубком, подтянув колени к груди — щепка по прежнему была в центре. Чем упорней Марина гнала от себя все мысли, тем четче ощущала себя оболочкой, дополнением к деревяшке. Она пробовала напевать себе колыбельные, но сбивалась на первых же строчках. Тишина наваливалась, лишая возможности думать о чем-то ином. Марина дышала все чаще, чувствуя, как в прохладной спальне по ее вискам течет пот. В этот момент соседи снизу врубили музыку. Под бухание басов и чей-то стук по батарее Марина провалилась в сон.
Во сне она без тела, без мыслей и без памяти смотрела на щепку, обрастающую новыми древесными волокнами.
Ровно в девять что-то словно подтолкнуло ее, мгновенно вырвав из сна. Но прежде, чем распахнувшиеся глаза увидели перед собой потолок, перед внутренним взором встала деревяшка, выросшая за ночь во много раз.
«Дощечка», — Марина села в кровати, обхватила колени руками и заныла, как от зубной боли. Дощечка, уже не щепка, темная, плоская, с гладкой пластью и шершавыми кромками — она была внутри, стояла перед глазами, хоть открывай их, хоть закрывай.
Следующий час ушел на поиск психоаналитика, готового принять ее как можно раньше. Удалось договориться на завтрашнее утро. Было страшно выдать перед кем-то свою невесть откуда взявшуюся ненормальность, но происходящее внутри пугало больше. Сидя перед зеркалом в попытках накраситься, она то и дело ловила себя на том, что, забывшись, тупо смотрит в пространство перед собой. Накраситься не получилось.
Страница 1 из 3
