Селезень

На круглые камни ложатся потеки. Я роняю с волос медленную воду на истертые ступени, нащупываю мокрыми подошвами шершавые доски и смотрю вверх, где крыльцо и отливающий серебристым вьюн — вверх, в зияющий черным провал. Я запираю дверь, когда отправляюсь к воде. И закрываю крыльцо на крошечную — на уровне коленей — калитку. Но сейчас все снова распахнуто и бессмысленно таращится мне в лицо. На перилах застыла пыльная коричневая бабочка с блекло-желтыми разводами на бугристой спине. Мертвая голова. Они прилетают в сумерках и стрекочут у покрытой копотью лампы, которую я выношу на крыльцо, чтобы разбавить ночь, сжимающую лес. Темнота опускается с неба, колыхаясь безжалостным скатом, и окутывает дом, заползает вовнутрь. Из окон бывает видно, как перестает блестеть в пруду вечерняя вода, и осока пропадает, слизывается выплеснувшимися из ниоткуда чернильными языками.

Утренние сумерки не такие, как вечерние. Они дышат свежестью, а не сыростью, обволакивают легкостью, а не смутной тоской. Только мои — опять разбиваются, распадаются тысячами капель, стоит переступить высокий порог. Здесь не растут туберозы, но их душный аромат пронзает мне горло. Я слышал, что умирающим грезятся странные запахи. Просто так, без причины. Возможно, я нездоров, и болезнь говорит со мной приторным языком разлагающихся цветов. Иногда мне кажется, что я постепенно схожу с ума. Словно память моя, тщательно собранная в картинку головоломка, безвозвратно лишается кусочков. Вот как этим утром, когда я вновь нахожу на полу воздушное одеяние нежного цвета ранней сирени и на измятой подушке — бесконечный тонкий волос, свернувшийся затейливой виньеткой. Я бросаюсь к столу, на бумагу ложатся небрежные брызги. Кое-где буквы начинают расплываться, но я не обращаю внимания. Так и есть. Она снова читала мою рукопись, несчастную историю, которую я терзаю уже четвертый месяц.

И никак не могу закончить. Все в ней замерло, застыло, уснуло и не шевелится, словно кто-то выключил ее дыхание, превратив целый мир — в картонные декорации, а героев — в плоские марионетки. У меня не получится дописать, мне не вернуться в их души, пока моя собственная не справится с этим безумием.

Сколько времени я провожу у пруда? Доплываю до середины, один раз погружаюсь в воду и направляюсь обратно к берегу. Холодный туман не успевает рассеяться полностью, когда я уже поднимаюсь по ведущей к крыльцу лестнице. И спотыкаюсь о следы чужого присутствия. Женщина. Она устраивает в комнатах беспорядок, перекладывает все по своему желанию, заталкивает мою одежду в глубину шкафа, спит в моей постели, читает мои книги. И рукопись. Страницы сочатся ненавистным запахом туберозы. Может быть, незваная гостья оставила где-то склянку с духами. Может быть, даже на самом видном месте. Может быть, даже нарочно. Ведь раскидывает она свое белье в моей спальне и наполняет пепельницы измятыми окурками. Я не курю вызывающе тонкие сигареты с белым фильтром. И не трогаю ее вещи. Сдвигаю в сторону, если они оказываются на моем пути. Запрещаю себе их видеть, вычеркиваю из окружающей меня разумной реальности. Я не сумасшедший. Но потом, после очередного ее визита, они оказываются на моем пути снова. И снова тубероза отравляет воздух.

У меня перехватывает дыхание. Поспешно распахиваю окна, ветер с радостью врывается в дом, подбрасывает исписанные листы. Я едва успеваю схватить готовую разлететься бумагу. И вижу на полях незнакомые строчки. Некрасивым, развалистым почерком: «Бред. И я такое уже читала. Скучно».

Первая реакция — гнев. Я не раскрываю замыслов даже своему агенту. Готовая рукопись — вот что ему достается. Витиеватые общие фразы — вот чем довольствуется мой издатель. Какое нахальство. Каждую мою книгу превозносят до небес за оригинальность. И я не намерен делать исключений. Хм. Впрочем, если автор комментария — дама из местной публики, то я не удивлен.

Местные жители глупы и невежественны. Однажды я спросил старуху, у которой покупал в деревне монастырский хлеб, не видала ли она в окрестностях пруда и моего дома какую-нибудь женщину. Она подскочила и грохнула каравай прямо в пыль. Больше я в деревне ничего не покупаю — едва завидев мой велосипед, они просто захлопывают двери. Иногда кричат что-то вслед. Я не очень хорошо понимаю южные диалекты, но, вроде бы, что-то про воду и уток.

О да, утки. У местных жителей удивительные суеверия. Вокруг полно озер, но они режут своим птицам крылья и вкапывают наполненные водой корытца прямо во дворах. И я видел, как забили камнями роскошного красавца-селезня, который сумел добраться до одного из близлежащих прудов и с заходом солнца ковылял обратно. Кажется, они думают, что от чужой воды в уток вселяется нечистый. Дикие, безграмотные люди.

Да нет, конечно, она не из здешних краев. Может быть, стоит еще раз съездить в город… И да, она права: проклятую рукопись снова нужно править.

Господи, я, наверное, болен.