Фандом: Гарри Поттер. Есть дни, которые меняют твою жизнь безвозвратно, разворачивают ее на сто восемьдесят градусов и делают совершенно иной…
154 мин, 51 сек 14856
При упоминании о Мунго желудок Гермионы скрутило спазмом, и он (желудок, а не спазм, разумеется) сделал попытку вновь подняться к ее горлу. Гермиона немедленно открыла глаза и резким движением села на постели. Глубоко-глубоко подышала носом. Часто-часто подышала ртом. Прислушалась к себе. Посмотрела на взирающего с недоумением на все ее манипуляции взволнованного Малфоя, готового (она знала это твердо) собственноручно отнести жену в этот чертов Мунго, ни разу не пожаловавшись на неудобства, и тяжело вздохнула:
— Не надо сову. И колдомедиков не надо. Нет у меня никакого сотрясения мозга.
— А что есть? — внезапно севшим голосом спросил Драко и побледнел Гермионе под стать.
— Ребенок, — через силу выдавила Гермиона. — Или, может быть, целых двое. Ты ведь всегда хотел близнецов. Ты рад?
— А ты? — спросил Малфой напряженно. — Ты рада?
Конечно, Гермиона могла бы сказать, что она рада просто до безумия — так рада, что именно от радости и потеряла сознание, и вообще она очень давно хотела ребенка, а теперь ее мечта сбылась, но в том-то все и дело, что ничего подобного она сказать не могла, и поэтому просто сидела напротив побледневшего Драко и прикусывала себе губы до крови. До сегодняшнего утра Гермиона очень любила Малфоя-младшего. И хотела, чтобы он был счастлив. Сама она после того, как Драко преодолел свой поствоенный синдром и перестал испытывать чувство вины за преступление, которого не совершал, ощущала себя до неприличия счастливой, что бы ни происходило в ее жизни.
Она была совершенно счастлива, когда Драко вновь стал смотреть ей в глаза, и разговаривать с ней, и подолгу сидеть в кофейной гостиной, держа свою возлюбленную за руку… Она испытывала настоящее счастье всякий раз, как Малфой это делал — брал ее за руку, держал ее ладони в своих, нежно прикасался к пальчикам — Гермиона подозревала, что он просто неравнодушен к этой части ее тела (и была при этом недалека от истины!)… Она таяла от счастья, когда Драко смеялся, откидывая назад голову с длинными блестящими волосами и сверкая белозубой улыбкой, открыто и искренне как ребенок. Прошло немало времени после войны, пока он начал так смеяться, поверив, наконец, что теперь ни ему, ни его близким ничего больше по-настоящему не угрожает, пока ему не перестали сниться ночами кошмары, и бесконечные пьянки с «Мерлиновыми Детьми» окончательно остались в прошлом (Раз в неделю, Герми — всего лишь один раз в неделю, это не считается алкоголизмом ни в магическом, ни в магловском мире, да?)…
Она просто парила в облаках, когда однажды Малфой опустился перед ней на одно колено и произнес торжественным тоном старинную малфоевскую формулу предложения руки и сердца: «Гермиона Джин Грейнджер, согласна ли ты стать моей супругой перед лицом магии, людей и закона?» Гермиона сдерживала счастливые слезы в тот миг, когда он надевал ей на палец фамильный платиновый перстень, изрезанный древними рунами и усыпанный изумрудами величиной с рябиновые ягоды. И она плакала от счастья, не таясь, в тот день, когда Дамблдор официально объявил их мужем и женой на самой невероятной, самой красивой и самой необычной из всех свадеб, которые проходили когда-нибудь в волшебном мире — свадьбе Гарри Поттера и Джинни Уизли, Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер, Рона Уизли и Луны Лавгуд (идея устроить тройную свадьбу в один день принадлежала Луне, и весь магический мир был искренне ей за эту идею благодарен, хотя при воспоминании о мальчишнике, предшествующем церемонии тройного бракосочетания, у хозяина «Кабаньей головы» до сих пор временами случался нервный тик).
Другими словами, Гермиона Грейнджер-Малфой была счастлива в браке, и ей искренне хотелось верить, что и муж ее, Драко Малфой-младший, может сказать о своем браке то же самое, что и она. Но на самом деле это было не совсем так. Гермионе в их семейной жизни хватало всего — любви, общения, секса, внимания, уважения, заботы, даже скандалов (разве можно представить себе жизнь семейной пары без скандалов, особенно если это пара Малфой-Грейнджер… Драко же не хватало одного — детей. Он был просто одержим идеей стать отцом, и это был тот вопрос, мнения по которому у супругов диаметрально расходились. Если бы рождение ребенка зависело от одного Драко, он обзавелся бы потомством немедленно после свадьбы. И поэтому он сидел сейчас напротив своей жены с таким выражением лица (ожидание, сомнение, мольба))), что Гермионе немедленно захотелось его ударить. «О, Мерлин! Неужели беременность настолько меняет характер?» — мысленно простонала гриффиндорка, не находя в себе сил произнести вслух хоть что-нибудь вразумительное.
— Понятно, — нарушил, наконец, молчание Драко, не дождавшись никакого ответа от своей жены.
— Что тебе понятно? — хотела спросить Гермиона мягко, но получилось нервно и как-то… взвинчено, что ли.
— Мне понятно, что ты не рада, — констатировал Малфой вполне очевидный факт, хотя раньше подобная страсть водилась разве что за Роном и Гарри, но никак не за Драко.
— Не надо сову. И колдомедиков не надо. Нет у меня никакого сотрясения мозга.
— А что есть? — внезапно севшим голосом спросил Драко и побледнел Гермионе под стать.
— Ребенок, — через силу выдавила Гермиона. — Или, может быть, целых двое. Ты ведь всегда хотел близнецов. Ты рад?
— А ты? — спросил Малфой напряженно. — Ты рада?
Конечно, Гермиона могла бы сказать, что она рада просто до безумия — так рада, что именно от радости и потеряла сознание, и вообще она очень давно хотела ребенка, а теперь ее мечта сбылась, но в том-то все и дело, что ничего подобного она сказать не могла, и поэтому просто сидела напротив побледневшего Драко и прикусывала себе губы до крови. До сегодняшнего утра Гермиона очень любила Малфоя-младшего. И хотела, чтобы он был счастлив. Сама она после того, как Драко преодолел свой поствоенный синдром и перестал испытывать чувство вины за преступление, которого не совершал, ощущала себя до неприличия счастливой, что бы ни происходило в ее жизни.
Она была совершенно счастлива, когда Драко вновь стал смотреть ей в глаза, и разговаривать с ней, и подолгу сидеть в кофейной гостиной, держа свою возлюбленную за руку… Она испытывала настоящее счастье всякий раз, как Малфой это делал — брал ее за руку, держал ее ладони в своих, нежно прикасался к пальчикам — Гермиона подозревала, что он просто неравнодушен к этой части ее тела (и была при этом недалека от истины!)… Она таяла от счастья, когда Драко смеялся, откидывая назад голову с длинными блестящими волосами и сверкая белозубой улыбкой, открыто и искренне как ребенок. Прошло немало времени после войны, пока он начал так смеяться, поверив, наконец, что теперь ни ему, ни его близким ничего больше по-настоящему не угрожает, пока ему не перестали сниться ночами кошмары, и бесконечные пьянки с «Мерлиновыми Детьми» окончательно остались в прошлом (Раз в неделю, Герми — всего лишь один раз в неделю, это не считается алкоголизмом ни в магическом, ни в магловском мире, да?)…
Она просто парила в облаках, когда однажды Малфой опустился перед ней на одно колено и произнес торжественным тоном старинную малфоевскую формулу предложения руки и сердца: «Гермиона Джин Грейнджер, согласна ли ты стать моей супругой перед лицом магии, людей и закона?» Гермиона сдерживала счастливые слезы в тот миг, когда он надевал ей на палец фамильный платиновый перстень, изрезанный древними рунами и усыпанный изумрудами величиной с рябиновые ягоды. И она плакала от счастья, не таясь, в тот день, когда Дамблдор официально объявил их мужем и женой на самой невероятной, самой красивой и самой необычной из всех свадеб, которые проходили когда-нибудь в волшебном мире — свадьбе Гарри Поттера и Джинни Уизли, Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер, Рона Уизли и Луны Лавгуд (идея устроить тройную свадьбу в один день принадлежала Луне, и весь магический мир был искренне ей за эту идею благодарен, хотя при воспоминании о мальчишнике, предшествующем церемонии тройного бракосочетания, у хозяина «Кабаньей головы» до сих пор временами случался нервный тик).
Другими словами, Гермиона Грейнджер-Малфой была счастлива в браке, и ей искренне хотелось верить, что и муж ее, Драко Малфой-младший, может сказать о своем браке то же самое, что и она. Но на самом деле это было не совсем так. Гермионе в их семейной жизни хватало всего — любви, общения, секса, внимания, уважения, заботы, даже скандалов (разве можно представить себе жизнь семейной пары без скандалов, особенно если это пара Малфой-Грейнджер… Драко же не хватало одного — детей. Он был просто одержим идеей стать отцом, и это был тот вопрос, мнения по которому у супругов диаметрально расходились. Если бы рождение ребенка зависело от одного Драко, он обзавелся бы потомством немедленно после свадьбы. И поэтому он сидел сейчас напротив своей жены с таким выражением лица (ожидание, сомнение, мольба))), что Гермионе немедленно захотелось его ударить. «О, Мерлин! Неужели беременность настолько меняет характер?» — мысленно простонала гриффиндорка, не находя в себе сил произнести вслух хоть что-нибудь вразумительное.
— Понятно, — нарушил, наконец, молчание Драко, не дождавшись никакого ответа от своей жены.
— Что тебе понятно? — хотела спросить Гермиона мягко, но получилось нервно и как-то… взвинчено, что ли.
— Мне понятно, что ты не рада, — констатировал Малфой вполне очевидный факт, хотя раньше подобная страсть водилась разве что за Роном и Гарри, но никак не за Драко.
Страница 40 из 45
