Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
76 мин, 53 сек 1991
«Как бы мы жили, если бы он не мог, а я была недоступна? — подумала Кэт, припоминая слова священника. В крови ее словно взорвалось, закипело безумие, застилавшее пеленой взгляд, превращающее мысли в страшные уродливые картинки. — Мы бы хорошо жили! Тогда бы он не только со мной не мог, но и вообще ни с кем!»
Натан после разговора со священником был странно тих, вял и слаб. Дома он не стал зажигать света и сразу поднялся в спальню, тяжело ступая по лестнице.
Кэт проводила его горящим взглядом, облизнув внезапно пересохшие губы.
«… и мы навсегда будем вместе»…
Она прошла в полутемный холл, расстегивая платье. Она лихорадочно вспоминала, где накануне оставила иголку и нитки, которыми чинила платье для работы в саду.
«… и мы навсегда будем вместе»…
Скинув одежду прямо на пол, оставшись в одной шелковой белой сорочке, женщина прошла дальше, в полутемный зал.
Иголка оказалась там, где Кэт ее оставила накануне — воткнутая в подушечку, в корзинке с клубками ниток. Она загадочно поблескивала в приглушенном свете, падающем из занавешенного окна, и пальцы женщины решительно сомкнулись, вытаскивая ее из пыльной подушки, набитой старым слежавшимся хлопком. Кэт выбрала черные нитки — толстые и крепкие, такие просто так не разорвешь…
«… и мы навсегда будем вместе»…
Она покрепче закрыла двери и уселась на холодный бортик ванной, повыше задрала подол шелковой рубашки, обнажая разведенные в стороны бедра и живот. Вставила нитку в иголку — в ушко с трудом проскользнул жесткий узелок, чуть царапнув подушечки пальцев. Просунув руку с иголкой между ног, Кэт защипнула половые губы и уверенно ткнула иглой в нежное, чувствительное место.
Боль горячим угольком прожгла ее кожу, жесткая нить тяжело поползла сквозь ее плоть, и Кэт завыла, сцепив зубы, когда узелок с острым уколом боли прорвал ее кожу. Крови было немного, совсем чуть-чуть, но все же на белоснежном шелке между трясущихся ног появились какие-то неряшливые пятна, полосы. Кэт вновь воткнула иглу себе между ног, на пол закапала моча, женщина от боли поджала пальцы на ногах и завизжала. Касаясь холодного пола лишь кончиками больших пальцев, поскуливая, Кэт тянула длинную, пропитанную ее кровью нить и рыдала в голос, когда неровные, вкривь и вкось туго наложенные стежки стягивали половые губы и раздирали кожу. Она часто закрывалась в ванной и рыдала точно так же, с той лишь разницей, что тогда болела ее душа, а сейчас боль острыми зубами гложет ее плоть. Натан наверняка не обратит внимания на очередную, уже привычную ему истерику. Не постучит в дверь и не спросит, что случилось.
Когда дело было сделано, Кэт перерезала суровую черную нить ножницами, пачкая в крови пальцы, и бросила окровавленную иголку прямо в ванну. Ее дрожащие ноги стояли в луже мочи, перемешанной с кровью, по бедрам текли алые струйки, каждое движение отдавало огненной вспышкой обжигающей боли в промежности, но лицо женщины было абсолютно спокойно.
«… и мы навсегда будем вместе»…
Широко расставляя ноги, постанывая, Кэт добрела до кухни. Все в той же полутьме она долго искала что-то в ящике стола, перебирая звякающее и глухо стукающееся железо.
Наконец выбор был сделан, и она вынула кухонный нож с широким и острым лезвием. Спрятав его в складках своей сорочки, испачканной сзади алыми пятнами, она, воя и стеная, поднялась по лестнице, цепляясь за перила. Ее пальцы были скользкими, под ногтями коричневой каемкой свернулась кровь. Но Кэт упорно ползла наверх, отчаянно стискивая пальцы на лакированном дереве.
В спальне было тихо, Натан спал. Дыхание было спокойное, чуть слышное, и Кэт на мгновение остановилась, рассматривая растянувшегося во весь рост мужчину. Ее испачканная ладонь легла ему на лоб, но Натан даже не шевельнулся.
Он очень любил играть.
Кэт не раз привязывала его руки своими чулками к спинке кровати, он это любил. Найти в темноте нейлоновую петлю почему-то оказалось очень просто, и Кэт осторожно продела кисть мужа в нее и потуже затянула.
Он любил, чтобы она была сверху, а Кэт это ненавидела. Ей было стыдно и непонятно, как после этих телодвижений и действий он будет уважать ее. Она душила в себе любое проявление удовольствия и не позволяла вскрикам наслаждения вырваться из ее груди, когда он проникал очень глубоко, а она чувствовала себя растерзанной.
Сегодня Кэт уселась на него, сжав бедра мужчины своими, тихо рыдая от рвущей, тянущей боли в промежности. Под ней все было мокро и липко, и лучше не думать, отчего это.
— Что ты делаешь, Кэт?!
Одной рукой она ухватила его член, а второй безжалостно полоснула по нему ножом. Крика она не слышала. Сжимая мокрыми, скользкими пальцами плоть Натана, она резала и резала, кромсала, как кусок вялой курицы с отстающей кожей. Черная кровь толчками лилась ей на руки и на постельное белье, пачкала ее белую сорочку.
— Кэт! — орал Натан, извиваясь и причиняя ей боль своим движениями. Она кричала и стенала вместе с ним, чувствуя, как натягиваются нитки, как они безжалостно рвут ее нежную плоть. — Вызови врачей, Кэт, умоляю! Не надо! Кэт!
Натан после разговора со священником был странно тих, вял и слаб. Дома он не стал зажигать света и сразу поднялся в спальню, тяжело ступая по лестнице.
Кэт проводила его горящим взглядом, облизнув внезапно пересохшие губы.
«… и мы навсегда будем вместе»…
Она прошла в полутемный холл, расстегивая платье. Она лихорадочно вспоминала, где накануне оставила иголку и нитки, которыми чинила платье для работы в саду.
«… и мы навсегда будем вместе»…
Скинув одежду прямо на пол, оставшись в одной шелковой белой сорочке, женщина прошла дальше, в полутемный зал.
Иголка оказалась там, где Кэт ее оставила накануне — воткнутая в подушечку, в корзинке с клубками ниток. Она загадочно поблескивала в приглушенном свете, падающем из занавешенного окна, и пальцы женщины решительно сомкнулись, вытаскивая ее из пыльной подушки, набитой старым слежавшимся хлопком. Кэт выбрала черные нитки — толстые и крепкие, такие просто так не разорвешь…
«… и мы навсегда будем вместе»…
Она покрепче закрыла двери и уселась на холодный бортик ванной, повыше задрала подол шелковой рубашки, обнажая разведенные в стороны бедра и живот. Вставила нитку в иголку — в ушко с трудом проскользнул жесткий узелок, чуть царапнув подушечки пальцев. Просунув руку с иголкой между ног, Кэт защипнула половые губы и уверенно ткнула иглой в нежное, чувствительное место.
Боль горячим угольком прожгла ее кожу, жесткая нить тяжело поползла сквозь ее плоть, и Кэт завыла, сцепив зубы, когда узелок с острым уколом боли прорвал ее кожу. Крови было немного, совсем чуть-чуть, но все же на белоснежном шелке между трясущихся ног появились какие-то неряшливые пятна, полосы. Кэт вновь воткнула иглу себе между ног, на пол закапала моча, женщина от боли поджала пальцы на ногах и завизжала. Касаясь холодного пола лишь кончиками больших пальцев, поскуливая, Кэт тянула длинную, пропитанную ее кровью нить и рыдала в голос, когда неровные, вкривь и вкось туго наложенные стежки стягивали половые губы и раздирали кожу. Она часто закрывалась в ванной и рыдала точно так же, с той лишь разницей, что тогда болела ее душа, а сейчас боль острыми зубами гложет ее плоть. Натан наверняка не обратит внимания на очередную, уже привычную ему истерику. Не постучит в дверь и не спросит, что случилось.
Когда дело было сделано, Кэт перерезала суровую черную нить ножницами, пачкая в крови пальцы, и бросила окровавленную иголку прямо в ванну. Ее дрожащие ноги стояли в луже мочи, перемешанной с кровью, по бедрам текли алые струйки, каждое движение отдавало огненной вспышкой обжигающей боли в промежности, но лицо женщины было абсолютно спокойно.
«… и мы навсегда будем вместе»…
Широко расставляя ноги, постанывая, Кэт добрела до кухни. Все в той же полутьме она долго искала что-то в ящике стола, перебирая звякающее и глухо стукающееся железо.
Наконец выбор был сделан, и она вынула кухонный нож с широким и острым лезвием. Спрятав его в складках своей сорочки, испачканной сзади алыми пятнами, она, воя и стеная, поднялась по лестнице, цепляясь за перила. Ее пальцы были скользкими, под ногтями коричневой каемкой свернулась кровь. Но Кэт упорно ползла наверх, отчаянно стискивая пальцы на лакированном дереве.
В спальне было тихо, Натан спал. Дыхание было спокойное, чуть слышное, и Кэт на мгновение остановилась, рассматривая растянувшегося во весь рост мужчину. Ее испачканная ладонь легла ему на лоб, но Натан даже не шевельнулся.
Он очень любил играть.
Кэт не раз привязывала его руки своими чулками к спинке кровати, он это любил. Найти в темноте нейлоновую петлю почему-то оказалось очень просто, и Кэт осторожно продела кисть мужа в нее и потуже затянула.
Он любил, чтобы она была сверху, а Кэт это ненавидела. Ей было стыдно и непонятно, как после этих телодвижений и действий он будет уважать ее. Она душила в себе любое проявление удовольствия и не позволяла вскрикам наслаждения вырваться из ее груди, когда он проникал очень глубоко, а она чувствовала себя растерзанной.
Сегодня Кэт уселась на него, сжав бедра мужчины своими, тихо рыдая от рвущей, тянущей боли в промежности. Под ней все было мокро и липко, и лучше не думать, отчего это.
— Что ты делаешь, Кэт?!
Одной рукой она ухватила его член, а второй безжалостно полоснула по нему ножом. Крика она не слышала. Сжимая мокрыми, скользкими пальцами плоть Натана, она резала и резала, кромсала, как кусок вялой курицы с отстающей кожей. Черная кровь толчками лилась ей на руки и на постельное белье, пачкала ее белую сорочку.
— Кэт! — орал Натан, извиваясь и причиняя ей боль своим движениями. Она кричала и стенала вместе с ним, чувствуя, как натягиваются нитки, как они безжалостно рвут ее нежную плоть. — Вызови врачей, Кэт, умоляю! Не надо! Кэт!
Страница 10 из 22
