Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
76 мин, 53 сек 1993
Но женщина не прекратила своего занятия и, лишь отбросив отрезанный кусок плоти, замерла.
Натан больше не кричал. Наверное, он потерял сознание от боли и теперь лежал тихо и смирно.
— Теперь мы всегда будем вместе, — нежным голосом проворковала Кэт, укладываясь рядом с мужем и обнимая его за плечи. Черная кровь пятном расползлась по постели, Кэт ощущала ее под своим коленом, но ей было все равно. Боль, пульсирующая у нее между ног, медленно поднималась вверх, наливая горячим жжением бедра, лобок, живот. Отек раздул истерзанные ткани, по ниткам текла желто-розовая сукровица, оставляя на белой сорочке неряшливые пятна, в местах проколов появился густой желто-зеленый гной.
Сколько времени прошло — Кэт не знала. Она просто лежала и смотрела на Натана, который словно таял, превращаясь в худого, остроносого человека, бледного и холодного, и молча жалась к нему, туша разгорающийся жар в своем теле.
Боль и жар багрово-черной волной поднимались все выше, от живота к груди, красный отек расползался, лопались нарывы, и Кэт сильнее прижималась к холодному Натану, остужая свой пожар. Тогда становилось тепло и хорошо, затягивающая ее багровая грохочущая трясина становилась не страшной.
Кэт понимала, что, скорее всего, умрет, от осознания этого становилось горько, но она улыбалась, впадая в забытье. В мозгу вспыхивали воспоминания давней жизни — полной светлых надежд и счастья. Не получилось, не сбылось. Женщина вновь улыбалась, обнимая мертвого мужа. Глупо все получилось, глупо… жаль…
— Мы теперь навечно будем вместе, — бормотала Кэт, прижимаясь к мертвому холодному телу. В комнате отвратительно пахло кровью, рой зеленых мух кружился над кроватью, а Кэт все слушала и слушала багровые грохочущие сполохи, которые все ближе и ближе подступали к ее часто колотящемуся в горячей груди сердцу, покуда не обволокли его и не потушили бешеный ритм…
Отец Томас молился, рассматривая блеклое невнятное пятно на стене, — рисунок витража, — и мысли в его голове текли плавно и спокойно.
Божественный голос молчал, но отец Томас теперь каждый миг ощущал незримое присутствие высших сил. За ним словно наблюдали внимательные глаза, и отец Томас напрягался, собирался, стараясь выглядеть достойно с головы до ног, до самой последней складочки на одежде.
«Я готов служить Тебе, Господи, не только словом, но и жизнью своей! — думал священник, чуть касаясь лбом сомкнутых ладоней. — Каждым своим поступком, каждым жестом, каждым днем своей жизни я готов подавать пример чадам Твоим! Направь же меня, Господи! Помоги мне в служении Тебе!»
Эти благочестивые мысли были прерваны скрипучим визгливым звуком открывающейся двери, и отец Томас поспешно перекрестившись, прервал молитву, оборачиваясь навстречу вошедшим.
— Шериф, — произнес священник, когда высокая фигура мужчины в дождевике появилась в дверном проеме. С улицы порыв ветра принес свежий запах воды и мокрой зелени, но отчего-то на священника не пахнуло дыханием жизни, и он не испытал радости, слушая шум дождя. Сердце кольнуло недоброе предчувствие.
— Да, я, святой отец, — немного виновато произнес шериф, неловко топчась у порога. Его шляпа промокла насквозь, став темной, а по вискам мужчины из-под нее струились холодные ручейки, но он не спешил снимать головной убор, словно не решался. Эта шляпа… она как будто обозначала его статус блюстителя порядка, представителя закона, и он не мог сейчас лишить себя этого положения.
— Что-то опять произошло? — настороженно произнес проповедник, и шериф, тихонько вздохнув, кивнул, все же сняв шляпу, но движения были неуверенными, словно он колебался. — Вы… вы в чем-то подозреваете меня?
Вопрос прозвучал неловко и отчасти испуганно, отец Томас и сам не знал, почему сказал это, а шериф не спешил развеять его опасения. Он, избегая смотреть на испуганного проповедника, все так же неловко топтался на пороге и неуверенно пожимал плечами.
Повисшая неловкая пауза напугала святого отца еще больше, он перекрестился, чувствуя, как сердце начинает выбивать сумасшедшую дробь.
— Я не приношу хороших вестей, — грустно заметил, наконец, шериф. — Помните вашу размолвку с Натаном на похоронах у Кенни?
— Размолвку? Да с чего вы взяли, мы же просто говорили!
— Натан пытался ударить жену, — веско возразил шериф, наконец, заглянув в испуганные глаза священника. Его взгляд оказался удивительным, абсолютно не вяжущимся с его нерешительным видом — цепкий, внимательный, холодный как дождь, под которым промок шериф. — А вы вмешались. Было это?
— Конечно, было, это глупо отрицать! — вскрикнул священник, волнуясь, как школьник, выкручивающийся из какой-нибудь неприятной ситуации. Пожалуй, так отец Томас и в самом деле не волновался со школы — с того дня, когда кто-то разбил окно в классной комнате, а допрашивали всех подряд.
Подозревали.
Натан больше не кричал. Наверное, он потерял сознание от боли и теперь лежал тихо и смирно.
— Теперь мы всегда будем вместе, — нежным голосом проворковала Кэт, укладываясь рядом с мужем и обнимая его за плечи. Черная кровь пятном расползлась по постели, Кэт ощущала ее под своим коленом, но ей было все равно. Боль, пульсирующая у нее между ног, медленно поднималась вверх, наливая горячим жжением бедра, лобок, живот. Отек раздул истерзанные ткани, по ниткам текла желто-розовая сукровица, оставляя на белой сорочке неряшливые пятна, в местах проколов появился густой желто-зеленый гной.
Сколько времени прошло — Кэт не знала. Она просто лежала и смотрела на Натана, который словно таял, превращаясь в худого, остроносого человека, бледного и холодного, и молча жалась к нему, туша разгорающийся жар в своем теле.
Боль и жар багрово-черной волной поднимались все выше, от живота к груди, красный отек расползался, лопались нарывы, и Кэт сильнее прижималась к холодному Натану, остужая свой пожар. Тогда становилось тепло и хорошо, затягивающая ее багровая грохочущая трясина становилась не страшной.
Кэт понимала, что, скорее всего, умрет, от осознания этого становилось горько, но она улыбалась, впадая в забытье. В мозгу вспыхивали воспоминания давней жизни — полной светлых надежд и счастья. Не получилось, не сбылось. Женщина вновь улыбалась, обнимая мертвого мужа. Глупо все получилось, глупо… жаль…
— Мы теперь навечно будем вместе, — бормотала Кэт, прижимаясь к мертвому холодному телу. В комнате отвратительно пахло кровью, рой зеленых мух кружился над кроватью, а Кэт все слушала и слушала багровые грохочущие сполохи, которые все ближе и ближе подступали к ее часто колотящемуся в горячей груди сердцу, покуда не обволокли его и не потушили бешеный ритм…
Чревоугодие
С утра снова шел дождь, прозрачный светлый весенний дождь.Отец Томас молился, рассматривая блеклое невнятное пятно на стене, — рисунок витража, — и мысли в его голове текли плавно и спокойно.
Божественный голос молчал, но отец Томас теперь каждый миг ощущал незримое присутствие высших сил. За ним словно наблюдали внимательные глаза, и отец Томас напрягался, собирался, стараясь выглядеть достойно с головы до ног, до самой последней складочки на одежде.
«Я готов служить Тебе, Господи, не только словом, но и жизнью своей! — думал священник, чуть касаясь лбом сомкнутых ладоней. — Каждым своим поступком, каждым жестом, каждым днем своей жизни я готов подавать пример чадам Твоим! Направь же меня, Господи! Помоги мне в служении Тебе!»
Эти благочестивые мысли были прерваны скрипучим визгливым звуком открывающейся двери, и отец Томас поспешно перекрестившись, прервал молитву, оборачиваясь навстречу вошедшим.
— Шериф, — произнес священник, когда высокая фигура мужчины в дождевике появилась в дверном проеме. С улицы порыв ветра принес свежий запах воды и мокрой зелени, но отчего-то на священника не пахнуло дыханием жизни, и он не испытал радости, слушая шум дождя. Сердце кольнуло недоброе предчувствие.
— Да, я, святой отец, — немного виновато произнес шериф, неловко топчась у порога. Его шляпа промокла насквозь, став темной, а по вискам мужчины из-под нее струились холодные ручейки, но он не спешил снимать головной убор, словно не решался. Эта шляпа… она как будто обозначала его статус блюстителя порядка, представителя закона, и он не мог сейчас лишить себя этого положения.
— Что-то опять произошло? — настороженно произнес проповедник, и шериф, тихонько вздохнув, кивнул, все же сняв шляпу, но движения были неуверенными, словно он колебался. — Вы… вы в чем-то подозреваете меня?
Вопрос прозвучал неловко и отчасти испуганно, отец Томас и сам не знал, почему сказал это, а шериф не спешил развеять его опасения. Он, избегая смотреть на испуганного проповедника, все так же неловко топтался на пороге и неуверенно пожимал плечами.
Повисшая неловкая пауза напугала святого отца еще больше, он перекрестился, чувствуя, как сердце начинает выбивать сумасшедшую дробь.
— Я не приношу хороших вестей, — грустно заметил, наконец, шериф. — Помните вашу размолвку с Натаном на похоронах у Кенни?
— Размолвку? Да с чего вы взяли, мы же просто говорили!
— Натан пытался ударить жену, — веско возразил шериф, наконец, заглянув в испуганные глаза священника. Его взгляд оказался удивительным, абсолютно не вяжущимся с его нерешительным видом — цепкий, внимательный, холодный как дождь, под которым промок шериф. — А вы вмешались. Было это?
— Конечно, было, это глупо отрицать! — вскрикнул священник, волнуясь, как школьник, выкручивающийся из какой-нибудь неприятной ситуации. Пожалуй, так отец Томас и в самом деле не волновался со школы — с того дня, когда кто-то разбил окно в классной комнате, а допрашивали всех подряд.
Подозревали.
Страница 11 из 22
