Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
76 мин, 53 сек 1997
Оба они пытались спасти людей, но каждый по-разному. И у обоих ничего не получалось.
— Я вас предупредил, — прокричал шериф, наконец, отыскав зажигалку. Он открыл двери, впуская в полумрак церкви солнечные лучи и тепло, и в залитом светом дверном проеме заклубился дым от его сигареты. — Не смейте приближаться к ней! Не то я и вас закрою. Для вас же лучше ее не видеть!
Он с грохотом захлопнул за собой двери, и в церкви снова стало темно и тихо.
Отец Томас остался один. Со стены на него взирали строгие глаза святого.
Проповедник отчасти ощутил облегчение оттого, что шериф не позволил ему увидеть наследницу Натана. Забившись в исповедальню, закрывшись там, священника, раскачиваясь на стуле взад-вперед, накрепко сцепив руки, быстро-быстро шептал молитвы, чувствуя, как липкий пот ползет по спине.
— Может, шериф прав, и я свожу людей с ума? — произнес он вслух. В тишине его голос прозвучал дико, отец Томас напугался еще больше и закачался сильнее, словно пытаясь убаюкать, успокоить себя. — Господи, за что. За что ты возложил на меня такую страшную миссию — карать грешников?! Я не готов, нет, Господи! Я не могу! Избавь, Господи, пощади! Я был глуп, Господи, я ошибался, но ведь все ошибаются! Прости меня, Господи, прости неразумное чадо твое! Избавь, Господи! Я не хочу, не хочу…
Голос священника перешел в невнятное бормотание и всхлипывания, отец Томас уткнулся лицом в ладони и разрыдался. Но у его сурового карающего божества, похоже, были свои планы на жизнь проповедника, вне зависимости от желаний самого человека.
«Неблагодарный, — прогремел грозный голос, распадаясь на трепещущие звуки, то скребущие слух металлическими жуткими нотками, то ласкающие нежной песней. — Ересь, ересь, Я слышу ересь! Ты отказываешься нести слово Мое грешникам?! Ты жалеешь тех, кто презрел Мои законы и законы человеческие?! Ты не желаешь им больше спасения?! Они грешники, грешники, грешники!»
— Прости нас всех, Господи! — рыдая, выкрикнул священник, трясясь, как осиновый лист. Наверное, так боятся жертвы, восходящие на эшафот, такой ужас охватывает тех, кто осознает, что живет последние минуты.
«Жалеешь о даре Моем? — взревел голос. — Хочешь избавиться, грешник?! Так возьми же нож и отсеки язык свой! Избавь людей от Слова Моего, принеси в жертву их грехам себя, как это сделал Сын Мой, как это делали святые мученики, возлюбившие людей больше своей грешной плоти!»
— Я не могу, не могу, Господи, — выл священник, кусая пальцы. Одна мысль о том, что нож коснется его языка, надавит, проведя первую полосу, щипающую и жгущую, которая затем разрастется в чудовищную, острую, терзающую боль, приводила священника в исступление, и он в истерике сучил ногами, словно отталкивая страшные видения.
«Тогда повинуйся мне, грешник! Ты — мой раб, твоя душа принадлежит мне! Так что встань и иди к ней!»
— Куда, Господи?!
«Грешница, что скрывает от тебя законник! Грешница, грешница! Ты слышал, что он говорил о ней. Блуд, похоть, грехи — и он защищает ее, не позволяет очистить ее Словом Моим?! Иди к ней. Принеси ей слово мое».
— Господи… но тогда шериф арестует меня… мне тогда несдобровать, Господи!
«Иди! Или гнев Мой обрушится на тебя!»
Пара месяцев прошла для отца Томаса как во сне, в дурном сне, наполненном тошнотворным ужасом. С упертостью маньяка, ухищрениями, от прихожан он разузнал все о девушке, о сестре Натана. Мери-Энн, так ее звали. Ее дело рассмотрели в кратчайший срок, судья стукнул молотком, и она получила несколько месяцев заключения. Теперь она мыла полы в тюрьме и была надежно упрятана от священника.
Отец Томас подозревал, что тут не обошлось без шерифа.
Провинность девушки была совсем ничтожна, попалась она впервые. Злые языки говорили, что судья был слишком свиреп и пристрастен, ведь за Мери-Энн просили, и адвокат нашел кучу смягчающих обстоятельств, в том числе и гибель Натана. Мол, девушка была потрясена его смертью и пыталась забыться. Но судья не внял этим доводам, и отец Томас с тоской думал, что на этом суровом решении настоял шериф. Упрятал девушку за решетку. Какое точное выражение… упрятал…
Подальше от священника и карающего Слова Господня.
Голос сурового Бога молчал, но отцу Томасу не надо было его слышать, чтобы знать, что за ним неотступно наблюдают высшие силы. Это молчание и постоянное любопытное внимание — словно Бог развлекался, проверяя, на что же отважится этот крохотный, трусливый человечек, — угнетали отца Томаса. Он похудел, стал похож на тень самого себя, сделался нервным и все чаще отказывался говорить с людьми.
«Господи, избавь!»
Дважды он серьезно задумывался о том, чтобы лишить себя языка, а однажды даже решился. Он подготовил все с особым тщанием — запись, которую он прокрутит в службу спасения, обезболивающее, телефон, перевязочные материалы (хотя как перевязать язык?) и острый нож, который точил и правил чуть ли не неделю, чтобы тот стал не просто острым — неимоверно острым.
— Я вас предупредил, — прокричал шериф, наконец, отыскав зажигалку. Он открыл двери, впуская в полумрак церкви солнечные лучи и тепло, и в залитом светом дверном проеме заклубился дым от его сигареты. — Не смейте приближаться к ней! Не то я и вас закрою. Для вас же лучше ее не видеть!
Он с грохотом захлопнул за собой двери, и в церкви снова стало темно и тихо.
Отец Томас остался один. Со стены на него взирали строгие глаза святого.
Проповедник отчасти ощутил облегчение оттого, что шериф не позволил ему увидеть наследницу Натана. Забившись в исповедальню, закрывшись там, священника, раскачиваясь на стуле взад-вперед, накрепко сцепив руки, быстро-быстро шептал молитвы, чувствуя, как липкий пот ползет по спине.
— Может, шериф прав, и я свожу людей с ума? — произнес он вслух. В тишине его голос прозвучал дико, отец Томас напугался еще больше и закачался сильнее, словно пытаясь убаюкать, успокоить себя. — Господи, за что. За что ты возложил на меня такую страшную миссию — карать грешников?! Я не готов, нет, Господи! Я не могу! Избавь, Господи, пощади! Я был глуп, Господи, я ошибался, но ведь все ошибаются! Прости меня, Господи, прости неразумное чадо твое! Избавь, Господи! Я не хочу, не хочу…
Голос священника перешел в невнятное бормотание и всхлипывания, отец Томас уткнулся лицом в ладони и разрыдался. Но у его сурового карающего божества, похоже, были свои планы на жизнь проповедника, вне зависимости от желаний самого человека.
«Неблагодарный, — прогремел грозный голос, распадаясь на трепещущие звуки, то скребущие слух металлическими жуткими нотками, то ласкающие нежной песней. — Ересь, ересь, Я слышу ересь! Ты отказываешься нести слово Мое грешникам?! Ты жалеешь тех, кто презрел Мои законы и законы человеческие?! Ты не желаешь им больше спасения?! Они грешники, грешники, грешники!»
— Прости нас всех, Господи! — рыдая, выкрикнул священник, трясясь, как осиновый лист. Наверное, так боятся жертвы, восходящие на эшафот, такой ужас охватывает тех, кто осознает, что живет последние минуты.
«Жалеешь о даре Моем? — взревел голос. — Хочешь избавиться, грешник?! Так возьми же нож и отсеки язык свой! Избавь людей от Слова Моего, принеси в жертву их грехам себя, как это сделал Сын Мой, как это делали святые мученики, возлюбившие людей больше своей грешной плоти!»
— Я не могу, не могу, Господи, — выл священник, кусая пальцы. Одна мысль о том, что нож коснется его языка, надавит, проведя первую полосу, щипающую и жгущую, которая затем разрастется в чудовищную, острую, терзающую боль, приводила священника в исступление, и он в истерике сучил ногами, словно отталкивая страшные видения.
«Тогда повинуйся мне, грешник! Ты — мой раб, твоя душа принадлежит мне! Так что встань и иди к ней!»
— Куда, Господи?!
«Грешница, что скрывает от тебя законник! Грешница, грешница! Ты слышал, что он говорил о ней. Блуд, похоть, грехи — и он защищает ее, не позволяет очистить ее Словом Моим?! Иди к ней. Принеси ей слово мое».
— Господи… но тогда шериф арестует меня… мне тогда несдобровать, Господи!
«Иди! Или гнев Мой обрушится на тебя!»
Пара месяцев прошла для отца Томаса как во сне, в дурном сне, наполненном тошнотворным ужасом. С упертостью маньяка, ухищрениями, от прихожан он разузнал все о девушке, о сестре Натана. Мери-Энн, так ее звали. Ее дело рассмотрели в кратчайший срок, судья стукнул молотком, и она получила несколько месяцев заключения. Теперь она мыла полы в тюрьме и была надежно упрятана от священника.
Отец Томас подозревал, что тут не обошлось без шерифа.
Провинность девушки была совсем ничтожна, попалась она впервые. Злые языки говорили, что судья был слишком свиреп и пристрастен, ведь за Мери-Энн просили, и адвокат нашел кучу смягчающих обстоятельств, в том числе и гибель Натана. Мол, девушка была потрясена его смертью и пыталась забыться. Но судья не внял этим доводам, и отец Томас с тоской думал, что на этом суровом решении настоял шериф. Упрятал девушку за решетку. Какое точное выражение… упрятал…
Подальше от священника и карающего Слова Господня.
Голос сурового Бога молчал, но отцу Томасу не надо было его слышать, чтобы знать, что за ним неотступно наблюдают высшие силы. Это молчание и постоянное любопытное внимание — словно Бог развлекался, проверяя, на что же отважится этот крохотный, трусливый человечек, — угнетали отца Томаса. Он похудел, стал похож на тень самого себя, сделался нервным и все чаще отказывался говорить с людьми.
«Господи, избавь!»
Дважды он серьезно задумывался о том, чтобы лишить себя языка, а однажды даже решился. Он подготовил все с особым тщанием — запись, которую он прокрутит в службу спасения, обезболивающее, телефон, перевязочные материалы (хотя как перевязать язык?) и острый нож, который точил и правил чуть ли не неделю, чтобы тот стал не просто острым — неимоверно острым.
Страница 15 из 22
