Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
76 мин, 53 сек 1998
Разложив прыгающими пальцами все необходимое на столе, отец Томас наглотался таблеток и, зажав ледяными пальцами кончик языка, вытащил его как можно дальше наружу и решительно полоснул ножом.
Но, то ли таблетки не подействовали, то ли нож был недостаточно острым, но больно священнику было неимоверно.
Он выл, зажимая кровоточащий рот руками, и рыдал, понимая, что не способен на подвиг великомученичества. Значит, оставался один путь — донести карающее Слово Божие…
Мери-Энн возила тряпкой по белому плиточному полу и размышляла о пустяках. В частности, об этой тряпке. Если в ведро добавить побольше кислоты из розовой бутылки, то через десяток уборок тряпка истлеет и превратится в рваную сеть с крупными ячейками бесчисленных дырок, а белые плитки станут шершавыми и начнут крошиться. В жизни главное — не переборщить. С кислотой это поучалось, с жизнью — нет.
Мери-Энн никогда не любила Натана. Он и в детстве был ненормальным, дрался, буянил. Все, что ему было нужно, он отстаивал кулаками. Он был младше Мери-Энн, но отнять у нее что-то для него не было проблемой, а родители беспрестанно повторяли как заклинание одну и ту же фразу: «Ну ты же старше!»
Под этим девизом Натану доставалось все самое лучшее. Ему оплатили престижный университет, помогли устроиться в жизни. Вероятно то, что он сумел сделать карьеру, было вовсе не потому, что его больше опекали, а потому, что он стремился к этому. Стремился учиться, работать, чего-то добиться. Он делился своими амбициозными планами с родителями, и те млели от того, какой же умный сынок у них растет. В возрасте, когда все мальчишки бегают по вечеринкам, чтобы там глотнуть алкоголя, или играют в футбол, Натан больше общался с дядюшкой — пыльным старым адвокатом, — чем со сверстникам, тискающими девчонок по углам.
Мери-Энн была обычной.
Училась, как все, и вечеринки посещала. Любила оттянуться и о будущем не заморачивалась. Мать говорила, что Мери-Энн очень легкомысленна, а отец однажды вкатил звонкую пощечину, ощутив от дочери запах алкоголя.
В семье не без урода — так вот этим уродом Мери-Энн и была. Она покуривала травку в старших классах и однажды, чуток перебрав, решила подкинуть пакетик в карман куртки Натана. Просто так, из вредности. Ей хотелось послушать, как он будет оправдываться, как жалко заблеет — и это после всех важных, серьезных речей, которым он обычно потчевал предков!
Скандал был до небес. Во-первых, Натан не стушевался, выкинул пакет из кармана на стол на всеобщее обозрение и преспокойно сказал «это не мое». Во-вторых, предки сразу просекли, чье это, и задали Мери-Энн серьезную трепку. Клеймо наркоманки прилипло к ней сразу же, мать потом тщательно проверяла ее карманы на наличие крошек табака и прочего. Мери-Энн тихо ненавидела Натана, хотя, конечно, в той ситуации была виновата сама.
И вот итог. Он — успешный бизнесмен, богатый и уважаемый человек в городе, а она моет тюремные полы драной серой тряпкой. Кислота разъедает всю грязь, оставляя плитки под ногами ослепительно-белыми.
«И все же, — злорадно думала Мери-Энн, выкручивая тряпку над ведром, — он теперь лежит в могиле, а я буду жить в его доме и проматывать заработанные им денежки, ха-ха!»
— К тебе посетитель, дешевка.
Надзирательница сразу Мери-Энн невзлюбила. С первого взгляда, с первого дня. То ли за то, что Мери-Энн была хороша собой — стройная, с роскошными каштановыми волосами, зеленоглазая, — то ли за то, что в старших классах Мери-Энн увела у нее единственного ухажера, который на нее позарился. Глядя на ее прыщавое лицо и крепко сжатые тонкие ярко-красные губы, Мери-Энн со смехом подумала, что, кажется, тот невзрачный, робкий мальчик был для будущей надзирательницы последним шансом. Неудобно получилось, ха-ха-ха.
Думала об этом и сама надзирательница, глядя на заключенную выпуклыми, как у рыбы, бесцветными глазами.
— Шериф запретил мне личные встречи, — едко заметила Мери-Энн, стаскивая с рук большие резиновые перчатки, поблескивающие от влаги.
Надзирательница, покачиваясь на носках начищенных до блеска ботинок, некоторое время молча рассматривала нахальную заключенную, словно размышляя о чем-то.
Это была толстая, слоноподобная женщина, идеально выглаженные форменные брюки плотно обтягивали ее жирные ляжки, ремень, передавливающий ее необъятное круглое брюхо, делал женщину похожей на гусеницу. У нее было тяжелое, вечно хмурое некрасивое лицо, двойной подбородок, переходящий в короткую мощную шею, и мышиного цвета волосы, собранные в тощий хвостик. Мэри-Энн даже в мешковатой робе заключенной была красивее и привлекательнее ее.
— Шерифа нет, — грубо ответила надзирательница. — А пришел священник. Не бойся, он не покусает тебя.
— Священник? — расхохоталась Мери-Энн. — Я еще не собираюсь умирать, и каяться — тоже! Зачем мне священник? Пусть катится ко всем чертям!
— Он хочет поговорить с тобой, — рявкнула надзирательница. — И тебя никто не спрашивает, хочешь ты этого или нет.
Но, то ли таблетки не подействовали, то ли нож был недостаточно острым, но больно священнику было неимоверно.
Он выл, зажимая кровоточащий рот руками, и рыдал, понимая, что не способен на подвиг великомученичества. Значит, оставался один путь — донести карающее Слово Божие…
Мери-Энн возила тряпкой по белому плиточному полу и размышляла о пустяках. В частности, об этой тряпке. Если в ведро добавить побольше кислоты из розовой бутылки, то через десяток уборок тряпка истлеет и превратится в рваную сеть с крупными ячейками бесчисленных дырок, а белые плитки станут шершавыми и начнут крошиться. В жизни главное — не переборщить. С кислотой это поучалось, с жизнью — нет.
Мери-Энн никогда не любила Натана. Он и в детстве был ненормальным, дрался, буянил. Все, что ему было нужно, он отстаивал кулаками. Он был младше Мери-Энн, но отнять у нее что-то для него не было проблемой, а родители беспрестанно повторяли как заклинание одну и ту же фразу: «Ну ты же старше!»
Под этим девизом Натану доставалось все самое лучшее. Ему оплатили престижный университет, помогли устроиться в жизни. Вероятно то, что он сумел сделать карьеру, было вовсе не потому, что его больше опекали, а потому, что он стремился к этому. Стремился учиться, работать, чего-то добиться. Он делился своими амбициозными планами с родителями, и те млели от того, какой же умный сынок у них растет. В возрасте, когда все мальчишки бегают по вечеринкам, чтобы там глотнуть алкоголя, или играют в футбол, Натан больше общался с дядюшкой — пыльным старым адвокатом, — чем со сверстникам, тискающими девчонок по углам.
Мери-Энн была обычной.
Училась, как все, и вечеринки посещала. Любила оттянуться и о будущем не заморачивалась. Мать говорила, что Мери-Энн очень легкомысленна, а отец однажды вкатил звонкую пощечину, ощутив от дочери запах алкоголя.
В семье не без урода — так вот этим уродом Мери-Энн и была. Она покуривала травку в старших классах и однажды, чуток перебрав, решила подкинуть пакетик в карман куртки Натана. Просто так, из вредности. Ей хотелось послушать, как он будет оправдываться, как жалко заблеет — и это после всех важных, серьезных речей, которым он обычно потчевал предков!
Скандал был до небес. Во-первых, Натан не стушевался, выкинул пакет из кармана на стол на всеобщее обозрение и преспокойно сказал «это не мое». Во-вторых, предки сразу просекли, чье это, и задали Мери-Энн серьезную трепку. Клеймо наркоманки прилипло к ней сразу же, мать потом тщательно проверяла ее карманы на наличие крошек табака и прочего. Мери-Энн тихо ненавидела Натана, хотя, конечно, в той ситуации была виновата сама.
И вот итог. Он — успешный бизнесмен, богатый и уважаемый человек в городе, а она моет тюремные полы драной серой тряпкой. Кислота разъедает всю грязь, оставляя плитки под ногами ослепительно-белыми.
«И все же, — злорадно думала Мери-Энн, выкручивая тряпку над ведром, — он теперь лежит в могиле, а я буду жить в его доме и проматывать заработанные им денежки, ха-ха!»
— К тебе посетитель, дешевка.
Надзирательница сразу Мери-Энн невзлюбила. С первого взгляда, с первого дня. То ли за то, что Мери-Энн была хороша собой — стройная, с роскошными каштановыми волосами, зеленоглазая, — то ли за то, что в старших классах Мери-Энн увела у нее единственного ухажера, который на нее позарился. Глядя на ее прыщавое лицо и крепко сжатые тонкие ярко-красные губы, Мери-Энн со смехом подумала, что, кажется, тот невзрачный, робкий мальчик был для будущей надзирательницы последним шансом. Неудобно получилось, ха-ха-ха.
Думала об этом и сама надзирательница, глядя на заключенную выпуклыми, как у рыбы, бесцветными глазами.
— Шериф запретил мне личные встречи, — едко заметила Мери-Энн, стаскивая с рук большие резиновые перчатки, поблескивающие от влаги.
Надзирательница, покачиваясь на носках начищенных до блеска ботинок, некоторое время молча рассматривала нахальную заключенную, словно размышляя о чем-то.
Это была толстая, слоноподобная женщина, идеально выглаженные форменные брюки плотно обтягивали ее жирные ляжки, ремень, передавливающий ее необъятное круглое брюхо, делал женщину похожей на гусеницу. У нее было тяжелое, вечно хмурое некрасивое лицо, двойной подбородок, переходящий в короткую мощную шею, и мышиного цвета волосы, собранные в тощий хвостик. Мэри-Энн даже в мешковатой робе заключенной была красивее и привлекательнее ее.
— Шерифа нет, — грубо ответила надзирательница. — А пришел священник. Не бойся, он не покусает тебя.
— Священник? — расхохоталась Мери-Энн. — Я еще не собираюсь умирать, и каяться — тоже! Зачем мне священник? Пусть катится ко всем чертям!
— Он хочет поговорить с тобой, — рявкнула надзирательница. — И тебя никто не спрашивает, хочешь ты этого или нет.
Страница 16 из 22
