Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
76 мин, 53 сек 1999
Надзирательница загремела ключами, отпирая скрипучую решетку, Мери-Энн лишь пожала плечами и покачала головой, насмехаясь над надзирательницей.
Священник проскользнул в открытые двери поспешно, словно боялся, что надзирательница передумает и выгонит его прочь. Он ступал бесшумно, как привидение, его черная сутана отражалась чернильным пятном на мокром полу.
— Чего надо, святой отец? — небрежно поинтересовалась Мэри-Энн небрежно, скрещивая руки на груди, с нехорошим прищуром рассматривая изможденное лицо отца Томаса. — Ты что, йод пил?
Ее насмешка адресовалась обветренным, обожженным губам отца Томаса, и тот поспешно закрыл их рукой.
— Сигареткой не угостите девушку, святой отец?
Проповедник лишь покачал головой, все так же судорожно закрывая рот рукой, словно удерживая ею рвущийся наружу словесный поток.
— Так чего надо-то? — все так же небрежно спросила Мери-Энн, уже немного недоумевая. Священник был странный: он неловко топтался на мокром полу, мялся, словно не хотел говорить то, ради чего пришел.
— Что-нибудь не так? — быстро сказала Мери-Энн. На ее хорошеньком личике отразилась веселая злоба, она топнула ногой и расхохоталась. — Я так и знала! Этот говнюк, Натан — он все завещал церкви, да?! Тебе, святой отец? То есть, не я буду жить на полную катушку, а ты? Ну, отлично! Святоша, а ты ловкий пройдоха, надо же — так ловко обойти меня на повороте!
Отец Томас мучительно молчал.
— Этот говнюк, — орала Мери-Энн, багровея от злости, — всю жизнь мне испоганил! Ненавижу, ненавижу! Все и всегда доставалось ему, он ничем со мной не делился, да еще и отнимал! И после смерти подосрать мне умудрился, мудак! Да почему некоторым достается все, а мне — ничего?!
Священник, зажимая рот руками, вертелся на месте, суча ногами, словно от сильной боли, мыча что-то нечленораздельное и рыдая, и Мери-Энн восприняла его слезы как дешевое представление, кривляние. Святоша наверняка делает вид, что Натан его лучший друг, и смерть ублюдка сильно огорчает его, а злые слова Мери-Энн, кинутые в адрес усопшего, просто кощунственны, и бла-бла-бла.
— Прекрати этот балаган! — яростно закричала девушка, ухватив священника за руку и с силой отнимая дрожащую ладонь мужчины от его уродливо перекошенного лица.
— Завистница, завистница! — выплеснулось из груди отца Томаса мучительно, его вырвало этими словами, и остановить страшного словесного потока он уже не мог. Его руки были словно плотиной на реке, удерживающей ее воды, но плотина рухнула, и поток был неукротим. Его губами как будто кто-то другой говорил, отец Томас корчил ужасные гримасы, стараясь замолчать, закрыть рот, но у него не получалось. — Ты погубила свою душу завистью!
Голос священника был жутким. В нем звучали и безумный хохот, и карканье воронов, и яростное проклятье, но Мэри-Энн была не из слабонервных. Злость затопила ее разум, все эти дешевые спецэффекты ей были до лампочки.
— Да пошел ты, козел! — орала она, распаляясь. — Зависть? Да, я завидовала ему! А хер ли мне оставалось делать, если из-за него меня выкинули на свалку, на обочину жизни?!
— Покайся в своем грехе! — зловеще завывал отец Томас. Его все еще тошнило словами, выворачивало наизнанку, корежа тело. С ним словно припадок случился, он брызгал слюной и визжал. Мужчина выглядел безумно и отвратительно, как юродивый, но Мери-Энн не спешила покинуть поле боя и оставить этого ненормального брызгать слюной в одиночестве.
— Да сейчас прям!
— Твой поганый рот изрыгает то, чем полна твоя мерзкая душонка — богохульную ересь, зависть проточила тебя как черная гниль, проросла в самое сердце! — зловеще клекотал пастырь. — Отрекись от слов своих, забудь их, забудь саму возможность произносить их! Очистись и отрекись, грешница, от своей гнилостной грязи, наполнившей тебя через край!
Мэри-Энн вдруг осеклась и вздрогнула, замолчав. Странная тень легла на ее лицо, отец Томас, увидев выражение знакомого ему безумия, зарыдал, но гневные слова уже были сказаны, и жертва услышала их.
Мери-Энн отшатнулась, отступила от проклинающего ее пастыря, наклонилась и легко подхватила бутылку с кислотой, которой чистила унитазы и которую добавляла в воду, чтобы лучше отмывалась грязь от пола.
С кислотой не переборщить у нее всегда получалось…
В один поворот она сорвала крышку и, запрокинув голову и раскрыв пошире рот, одним движением опрокинула едкую жидкость в себя.
Кислота плеснулась на кожу, в рот, содрав тонкую пленку слизистой и сделав его мгновенно ярко-красным, полным крови, потекла по лицу и по шее, прочерчивая белесые дорожки, которые пузырились и растекались красными ручьями.
Священник проскользнул в открытые двери поспешно, словно боялся, что надзирательница передумает и выгонит его прочь. Он ступал бесшумно, как привидение, его черная сутана отражалась чернильным пятном на мокром полу.
— Чего надо, святой отец? — небрежно поинтересовалась Мэри-Энн небрежно, скрещивая руки на груди, с нехорошим прищуром рассматривая изможденное лицо отца Томаса. — Ты что, йод пил?
Ее насмешка адресовалась обветренным, обожженным губам отца Томаса, и тот поспешно закрыл их рукой.
— Сигареткой не угостите девушку, святой отец?
Проповедник лишь покачал головой, все так же судорожно закрывая рот рукой, словно удерживая ею рвущийся наружу словесный поток.
— Так чего надо-то? — все так же небрежно спросила Мери-Энн, уже немного недоумевая. Священник был странный: он неловко топтался на мокром полу, мялся, словно не хотел говорить то, ради чего пришел.
— Что-нибудь не так? — быстро сказала Мери-Энн. На ее хорошеньком личике отразилась веселая злоба, она топнула ногой и расхохоталась. — Я так и знала! Этот говнюк, Натан — он все завещал церкви, да?! Тебе, святой отец? То есть, не я буду жить на полную катушку, а ты? Ну, отлично! Святоша, а ты ловкий пройдоха, надо же — так ловко обойти меня на повороте!
Отец Томас мучительно молчал.
— Этот говнюк, — орала Мери-Энн, багровея от злости, — всю жизнь мне испоганил! Ненавижу, ненавижу! Все и всегда доставалось ему, он ничем со мной не делился, да еще и отнимал! И после смерти подосрать мне умудрился, мудак! Да почему некоторым достается все, а мне — ничего?!
Священник, зажимая рот руками, вертелся на месте, суча ногами, словно от сильной боли, мыча что-то нечленораздельное и рыдая, и Мери-Энн восприняла его слезы как дешевое представление, кривляние. Святоша наверняка делает вид, что Натан его лучший друг, и смерть ублюдка сильно огорчает его, а злые слова Мери-Энн, кинутые в адрес усопшего, просто кощунственны, и бла-бла-бла.
— Прекрати этот балаган! — яростно закричала девушка, ухватив священника за руку и с силой отнимая дрожащую ладонь мужчины от его уродливо перекошенного лица.
— Завистница, завистница! — выплеснулось из груди отца Томаса мучительно, его вырвало этими словами, и остановить страшного словесного потока он уже не мог. Его руки были словно плотиной на реке, удерживающей ее воды, но плотина рухнула, и поток был неукротим. Его губами как будто кто-то другой говорил, отец Томас корчил ужасные гримасы, стараясь замолчать, закрыть рот, но у него не получалось. — Ты погубила свою душу завистью!
Голос священника был жутким. В нем звучали и безумный хохот, и карканье воронов, и яростное проклятье, но Мэри-Энн была не из слабонервных. Злость затопила ее разум, все эти дешевые спецэффекты ей были до лампочки.
— Да пошел ты, козел! — орала она, распаляясь. — Зависть? Да, я завидовала ему! А хер ли мне оставалось делать, если из-за него меня выкинули на свалку, на обочину жизни?!
— Покайся в своем грехе! — зловеще завывал отец Томас. Его все еще тошнило словами, выворачивало наизнанку, корежа тело. С ним словно припадок случился, он брызгал слюной и визжал. Мужчина выглядел безумно и отвратительно, как юродивый, но Мери-Энн не спешила покинуть поле боя и оставить этого ненормального брызгать слюной в одиночестве.
— Да сейчас прям!
— Твой поганый рот изрыгает то, чем полна твоя мерзкая душонка — богохульную ересь, зависть проточила тебя как черная гниль, проросла в самое сердце! — зловеще клекотал пастырь. — Отрекись от слов своих, забудь их, забудь саму возможность произносить их! Очистись и отрекись, грешница, от своей гнилостной грязи, наполнившей тебя через край!
Мэри-Энн вдруг осеклась и вздрогнула, замолчав. Странная тень легла на ее лицо, отец Томас, увидев выражение знакомого ему безумия, зарыдал, но гневные слова уже были сказаны, и жертва услышала их.
Мери-Энн отшатнулась, отступила от проклинающего ее пастыря, наклонилась и легко подхватила бутылку с кислотой, которой чистила унитазы и которую добавляла в воду, чтобы лучше отмывалась грязь от пола.
С кислотой не переборщить у нее всегда получалось…
В один поворот она сорвала крышку и, запрокинув голову и раскрыв пошире рот, одним движением опрокинула едкую жидкость в себя.
Кислота плеснулась на кожу, в рот, содрав тонкую пленку слизистой и сделав его мгновенно ярко-красным, полным крови, потекла по лицу и по шее, прочерчивая белесые дорожки, которые пузырились и растекались красными ручьями.
Страница 17 из 22
