Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
76 мин, 53 сек 2000
— Не-е-ет! — взвыл священник в отчаянии, бросаясь на помощь девушке, но она ловко увернулась от него, на ходу продолжая глотать кислоту, присосавшись к бутылке, словно умирающий от жажды — к воде. От едких паров, ударивших ей в нос, она поперхнулась и закашлялась, обдав все кругом окрашенными кровью брызгами, проглоченная кислота фонтаном брызнула из носа. Девушка упала на четвереньки, сипло дыша, словно астматик на последнем издыхании. Ее вывернуло, на белоснежный пол вывалились красно-черные ошметки, сгустки — сгоревшая слизистая ее пищевода, желудка, обожженной трахеи. Сожженный рот расползся, словно мышцы полурастворились, покрылся пузырями, вспух и потерял всякую форму, но девушка с маниакальным упорством, не произнося ни звука, вновь ухватила бутылку и присосалась к ней расквашенными, разбухшими, шипящими пузырьками губами. Пить она могла с трудом, потому что обожженное горло распухло, и тогда она безумно и упрямо опрокинула остатки кислоты себе на голову, на макушку и на лицо, смывая шипящими на коже потоками волосы, брови, ресницы, превращая глаза в кипящую скользкую массу.
Отец Томас с воем ползал по залитому кислотой и кровью девушки полу, вслед за Мери-Энн, пытаясь отобрать у нее кислоту и понимая, что уже ничего не исправить. Ничего…
Шериф был в ярости.
Он метался по палате отца Томаса из угла в угол, нервно грызя карандаш, сплевывая разжеванное в мелкие щепки дерево, ероша волосы, словно его мозг закипал, а шериф не знал, как успокоиться и привести мысли в порядок. В его голове не укладывалось, как злоумышленник — а теперь иначе, как о злоумышленнике, об отце Томасе шериф не думал, — проник в тюрьму. Маниакальная настойчивость, с которой священник осуществил свой план, несмотря на угрозы и предупреждения шерифа, и вовсе пугала.
Надзирательница, не моргнув и глазом, не изменившись в лице, сказала, что проповедник приказал ей каким-то особым способом, и она не смогла ему противиться.
— Он словно околдовал меня, Богом клянусь, — твердила женщина.
И что в этой ситуации думать? Шериф просто не знал.
— Скажите честно — вы ненормальный?!
Шериф, наконец, остановился, прекратив мелькать у священника перед глазами, и яростно уставился на понурившегося проповедника.
— Я все проверил, все! Нет вашей выгоды в смертях этих людей! Нет тайных завещаний, нет родственных связей, нет них… ничего! Вашей выгоды в этих смертях нет! Так я спрашиваю вас: вы психопат?! Вы нарочно делали все это? И как вы это делали — гипнозом? Вы гипнозом заставляли людей делать эти ужасные вещи?! Зачем вы это делали?! Это доставляет вам удовольствие? Вы маньяк?
— Это не я, — пробубнил отец Томас, совершенно подавленный и разбитый. — Это Господь Бог…
— Замолчите-ка, не то я пущу вам пулю в лоб! — взревел шериф, выкатив глаза, побелевшие от злости. — Замолчите, мать вашу!
Отец Томас замолчал.
Мери-Энн умерла до приезда врачей, задохнулась. Ее легкие были сожжены парами кислоты, горло распухло. Смотреть на ее труп было страшно, кожа с ее обожженного лица сходила пластами, язык распух и лопнул, как разварившаяся сарделька. Отец Томас, постаравшийся ее остановить, тоже порядком обжегся. Его руки, особенно пальцы, были разъедены до костей, половина лица кровоточила, алые пятна проступали сквозь скрывающие страшные ожоги бинты.
Сутана, брюки — все было испорчено, на коленях отца Томаса красовались огромные раны.
— Я засажу вас надолго, — задушенным голосом пообещал шериф, мотая своей рыжей головой, словно пытаясь вытрясти из нее яростные мысли, заставляющие его свернуть шею проповеднику собственноручно. Он зажмурился и даже отступил от постели, на которой полулежал священник, положив поверх одеяла забинтованные руки. — Сумасшедший вы или нет, но вы не отделаетесь просто так! Я посажу вас на электрический стул. Я вас уничтожу. За всех. За каждого. За Кенни и…
Шериф всхлипнул и, махнув рукой, опрометью выскочил вон из палаты.
Священник молча откинулся на подушку и закрыл уцелевший глаз, не поврежденный кислотой и не закрытый бинтами.
Обезболивающие действовали, руки уже не горели огнем, и не было дергающей боли, словно в каждый нерв втыкали по иголке. Перспектива попасть в тюрьму, а возможно, и на электрический стул, не пугала так уж сильно. Может, причиной тому были препараты, которыми медики накачали священника, а может, все грядущие неприятности блекли по сравнению с ужасом, который отец Томас уже пережил.
Быть гласом Божьим — это не так просто и приятно, как кажется…
«Я искоренил, искоренил все семь смертных грехов, на которые указал мне Господь», — успокаивал себя священник, но утешения помогали мало, и он то и дело срывался на вой, кусая до крови растрескавшиеся сухие губы. За каждым грехом стоял живой человек, и отец Томас каждому подписал смертный приговор.
«Шесть, — подсказал внезапно грозный голос, и похолодевший от ужаса отец Томас взвизгнул. — Только шесть, сын Мой».
Уныние!
Отец Томас с воем ползал по залитому кислотой и кровью девушки полу, вслед за Мери-Энн, пытаясь отобрать у нее кислоту и понимая, что уже ничего не исправить. Ничего…
Уныние
— Я же сказал, чтобы вы не смели приближаться к ней! Я же сказал!Шериф был в ярости.
Он метался по палате отца Томаса из угла в угол, нервно грызя карандаш, сплевывая разжеванное в мелкие щепки дерево, ероша волосы, словно его мозг закипал, а шериф не знал, как успокоиться и привести мысли в порядок. В его голове не укладывалось, как злоумышленник — а теперь иначе, как о злоумышленнике, об отце Томасе шериф не думал, — проник в тюрьму. Маниакальная настойчивость, с которой священник осуществил свой план, несмотря на угрозы и предупреждения шерифа, и вовсе пугала.
Надзирательница, не моргнув и глазом, не изменившись в лице, сказала, что проповедник приказал ей каким-то особым способом, и она не смогла ему противиться.
— Он словно околдовал меня, Богом клянусь, — твердила женщина.
И что в этой ситуации думать? Шериф просто не знал.
— Скажите честно — вы ненормальный?!
Шериф, наконец, остановился, прекратив мелькать у священника перед глазами, и яростно уставился на понурившегося проповедника.
— Я все проверил, все! Нет вашей выгоды в смертях этих людей! Нет тайных завещаний, нет родственных связей, нет них… ничего! Вашей выгоды в этих смертях нет! Так я спрашиваю вас: вы психопат?! Вы нарочно делали все это? И как вы это делали — гипнозом? Вы гипнозом заставляли людей делать эти ужасные вещи?! Зачем вы это делали?! Это доставляет вам удовольствие? Вы маньяк?
— Это не я, — пробубнил отец Томас, совершенно подавленный и разбитый. — Это Господь Бог…
— Замолчите-ка, не то я пущу вам пулю в лоб! — взревел шериф, выкатив глаза, побелевшие от злости. — Замолчите, мать вашу!
Отец Томас замолчал.
Мери-Энн умерла до приезда врачей, задохнулась. Ее легкие были сожжены парами кислоты, горло распухло. Смотреть на ее труп было страшно, кожа с ее обожженного лица сходила пластами, язык распух и лопнул, как разварившаяся сарделька. Отец Томас, постаравшийся ее остановить, тоже порядком обжегся. Его руки, особенно пальцы, были разъедены до костей, половина лица кровоточила, алые пятна проступали сквозь скрывающие страшные ожоги бинты.
Сутана, брюки — все было испорчено, на коленях отца Томаса красовались огромные раны.
— Я засажу вас надолго, — задушенным голосом пообещал шериф, мотая своей рыжей головой, словно пытаясь вытрясти из нее яростные мысли, заставляющие его свернуть шею проповеднику собственноручно. Он зажмурился и даже отступил от постели, на которой полулежал священник, положив поверх одеяла забинтованные руки. — Сумасшедший вы или нет, но вы не отделаетесь просто так! Я посажу вас на электрический стул. Я вас уничтожу. За всех. За каждого. За Кенни и…
Шериф всхлипнул и, махнув рукой, опрометью выскочил вон из палаты.
Священник молча откинулся на подушку и закрыл уцелевший глаз, не поврежденный кислотой и не закрытый бинтами.
Обезболивающие действовали, руки уже не горели огнем, и не было дергающей боли, словно в каждый нерв втыкали по иголке. Перспектива попасть в тюрьму, а возможно, и на электрический стул, не пугала так уж сильно. Может, причиной тому были препараты, которыми медики накачали священника, а может, все грядущие неприятности блекли по сравнению с ужасом, который отец Томас уже пережил.
Быть гласом Божьим — это не так просто и приятно, как кажется…
«Я искоренил, искоренил все семь смертных грехов, на которые указал мне Господь», — успокаивал себя священник, но утешения помогали мало, и он то и дело срывался на вой, кусая до крови растрескавшиеся сухие губы. За каждым грехом стоял живой человек, и отец Томас каждому подписал смертный приговор.
«Шесть, — подсказал внезапно грозный голос, и похолодевший от ужаса отец Томас взвизгнул. — Только шесть, сын Мой».
Уныние!
Страница 18 из 22
