Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
76 мин, 53 сек 2002
Этого греха в списке отца Томаса не было, и он с ужасом понял, что его Бог готовит ему новую встречу с грешником. А это означает все то же — новая гневная проповедь и новый труп. Еще один человек, погибший страшной, мучительной смертью.
— Не хочу, не хочу! — заверещал отец Томас, извиваясь в постели, выгибаясь, как капризный ребенок в истерике.
Решение пришло само собой — надо бежать. Просто бежать от людей, туда, где нет никого, ни грешников, ни праведников. Пошатываясь, отец Томас кое-как выпутался из одеяла и спустил ноги на пол. Горящими, пульсирующими от боли ступнями отыскал тапки, кое-как натянул больничный халат, шипя и чертыхаясь всякий раз, когда приходилось чуть сгибать пальцы.
Странно, но за дверями его палаты не было охраны, и отец Томас, прихрамывая на обе ноги, беспрепятственно пересек коридор и выскочил на площадку, к лифтам, зацепившись за инвалидную коляску и едва не опрокинув ее.
— О, простите!
— Отец Томас, — проквакал чей-то голос. — Вы не узнаете меня?
Священник замер, вглядываясь в незнакомые черты, в потухшие глаза, в истощенное лицо, похожее на высушенный временем голый череп. Горячая кровь ударила в мозг отца Томаса с такой силой, что он едва не упал.
В инвалидном кресле сидело бледное подобие человека, скелет, жестко обтянутый сухими ниточками мышц и желтой тонкой кожей. На маленькой голове почти не осталось волос, глубоко запавшие глаза были тусклы и почти не открывались от слабости. Больничный халат, в который было завернуто это изможденное, полумертвое тело, был чересчур велик этому странному существу, тощие руки, торчащие из широких рукавов, хватающиеся за одежду проповедника, были уродливо перевиты синими веревками вен.
— Это я, святой отец, — прогнусавило существо, из носа которого торчала какая-то тонкая белая пластиковая трубка, и проповедник с содроганием узнал…
… запах вишневой шоколадки в исповедальне, прекрасная пышная грудь…
— Я больше не грешу, святой отец, — одержимо гнусавила несчастная, все так же цепляясь за халат отступающего от нее отца Томаса. — Я не грешу. Они пробуют меня кормить через эту трубку, но я все равно все потом выплевываю. Я не грешу, святой отец…
Отчаянно мотая головой, не в силах отвести взгляда от этого получеловека, уродца, в которого цветущую прекрасную женщину превратила его проповедь и желание помогать всем и каждому, отец Томас пытался разжать сухие пальцы, которые казались ему хрупкими и ломкими, как зимние веточки, и такими же холодными. В теле несчастной почти не было жизни.
Но женщина, бормоча под нос о своей безгрешности, на удивление цепко удерживала мужчину. Она не разжала пальцев даже тогда, когда один из ее ногтей отслоился и остался в складках халата священника.
— Я не ем, — бормотала она, глядя в искаженное ужасом лицо проповедника и пачкая жалкими скупыми каплями своей остывающей крови его одежду.
— Ешь! — взревел он, ухватив ее за тонкие плечи и встряхнув. — Ты меня слышишь?! Ты меня понимаешь?! Ешь, сумасшедшая! Ешь, сколько хочешь и что хочешь, только живи! Живи! Слышишь?!
В голову отца Томаса пришла невероятная, шальная мысль — а что, если своими словами можно не только побуждать людей карать себя за грехи, но и напротив, оставить убийственное благочестие?!
Вдруг это волшебство имеет обратный ход, вдруг сработает, и все можно будет исправить, все, ну хотя бы с этой девушкой?! Это была безумная, горячечная надежда, священник кричал, вопил, умолял девушку жить, не слыша себя, но, кажется, все было напрасно.
Медленно, словно догорающие свечи, гасли глаза женщины, из них уходила мысль, и мутная темнота вкрадчиво наливала зрачки, полускрытые под устало опущенными веками. Голова девушки, которую священник тряс за плечи, сначала болталась, как цветок на увядшем стебле, а затем и вовсе завалилась назад. Хриплое, клокочущее дыхание прекратилось, рот темным провалом раскрылся на желтом иссохшемся лице, и отец Томас, все еще говорящий что-то, пылко убеждающий больную одуматься, понял, что в его руках уже не человек — высохший голодный труп.
Она отдала Богу душу прямо в руках проповедника, не перенеся легкой встряски.
— Да мать твою, кто выпустил этого психа из палаты?! Кто позволил ему говорить с больными?!
Услышав яростный рев шерифа, отец Томас отдернул руки от покойницы и живо отпрыгнул от нее. Бушующий блюститель порядка показался в конце коридора, его огромные руки рвали, расстегивали кобуру с пистолетом.
Умершая на некоторое время остановит шерифа — этот добряк не сможет пройти мимо, не узнав что с ней. Это отец Томас сообразил очень быстро и расчетливо, несмотря на пережитое только что потрясение.
Отчаянно хромая, стиснув зубы, он кинулся прочь от погони, с грохотом скатился вниз по лестнице, едва не свалившись на лестничной площадке, и нырнул в распахнувшуюся дверь на нижнем этаже.
Затеряться.
Затеряться среди больных и врачей, спрятаться.
— Не хочу, не хочу! — заверещал отец Томас, извиваясь в постели, выгибаясь, как капризный ребенок в истерике.
Решение пришло само собой — надо бежать. Просто бежать от людей, туда, где нет никого, ни грешников, ни праведников. Пошатываясь, отец Томас кое-как выпутался из одеяла и спустил ноги на пол. Горящими, пульсирующими от боли ступнями отыскал тапки, кое-как натянул больничный халат, шипя и чертыхаясь всякий раз, когда приходилось чуть сгибать пальцы.
Странно, но за дверями его палаты не было охраны, и отец Томас, прихрамывая на обе ноги, беспрепятственно пересек коридор и выскочил на площадку, к лифтам, зацепившись за инвалидную коляску и едва не опрокинув ее.
— О, простите!
— Отец Томас, — проквакал чей-то голос. — Вы не узнаете меня?
Священник замер, вглядываясь в незнакомые черты, в потухшие глаза, в истощенное лицо, похожее на высушенный временем голый череп. Горячая кровь ударила в мозг отца Томаса с такой силой, что он едва не упал.
В инвалидном кресле сидело бледное подобие человека, скелет, жестко обтянутый сухими ниточками мышц и желтой тонкой кожей. На маленькой голове почти не осталось волос, глубоко запавшие глаза были тусклы и почти не открывались от слабости. Больничный халат, в который было завернуто это изможденное, полумертвое тело, был чересчур велик этому странному существу, тощие руки, торчащие из широких рукавов, хватающиеся за одежду проповедника, были уродливо перевиты синими веревками вен.
— Это я, святой отец, — прогнусавило существо, из носа которого торчала какая-то тонкая белая пластиковая трубка, и проповедник с содроганием узнал…
… запах вишневой шоколадки в исповедальне, прекрасная пышная грудь…
— Я больше не грешу, святой отец, — одержимо гнусавила несчастная, все так же цепляясь за халат отступающего от нее отца Томаса. — Я не грешу. Они пробуют меня кормить через эту трубку, но я все равно все потом выплевываю. Я не грешу, святой отец…
Отчаянно мотая головой, не в силах отвести взгляда от этого получеловека, уродца, в которого цветущую прекрасную женщину превратила его проповедь и желание помогать всем и каждому, отец Томас пытался разжать сухие пальцы, которые казались ему хрупкими и ломкими, как зимние веточки, и такими же холодными. В теле несчастной почти не было жизни.
Но женщина, бормоча под нос о своей безгрешности, на удивление цепко удерживала мужчину. Она не разжала пальцев даже тогда, когда один из ее ногтей отслоился и остался в складках халата священника.
— Я не ем, — бормотала она, глядя в искаженное ужасом лицо проповедника и пачкая жалкими скупыми каплями своей остывающей крови его одежду.
— Ешь! — взревел он, ухватив ее за тонкие плечи и встряхнув. — Ты меня слышишь?! Ты меня понимаешь?! Ешь, сумасшедшая! Ешь, сколько хочешь и что хочешь, только живи! Живи! Слышишь?!
В голову отца Томаса пришла невероятная, шальная мысль — а что, если своими словами можно не только побуждать людей карать себя за грехи, но и напротив, оставить убийственное благочестие?!
Вдруг это волшебство имеет обратный ход, вдруг сработает, и все можно будет исправить, все, ну хотя бы с этой девушкой?! Это была безумная, горячечная надежда, священник кричал, вопил, умолял девушку жить, не слыша себя, но, кажется, все было напрасно.
Медленно, словно догорающие свечи, гасли глаза женщины, из них уходила мысль, и мутная темнота вкрадчиво наливала зрачки, полускрытые под устало опущенными веками. Голова девушки, которую священник тряс за плечи, сначала болталась, как цветок на увядшем стебле, а затем и вовсе завалилась назад. Хриплое, клокочущее дыхание прекратилось, рот темным провалом раскрылся на желтом иссохшемся лице, и отец Томас, все еще говорящий что-то, пылко убеждающий больную одуматься, понял, что в его руках уже не человек — высохший голодный труп.
Она отдала Богу душу прямо в руках проповедника, не перенеся легкой встряски.
— Да мать твою, кто выпустил этого психа из палаты?! Кто позволил ему говорить с больными?!
Услышав яростный рев шерифа, отец Томас отдернул руки от покойницы и живо отпрыгнул от нее. Бушующий блюститель порядка показался в конце коридора, его огромные руки рвали, расстегивали кобуру с пистолетом.
Умершая на некоторое время остановит шерифа — этот добряк не сможет пройти мимо, не узнав что с ней. Это отец Томас сообразил очень быстро и расчетливо, несмотря на пережитое только что потрясение.
Отчаянно хромая, стиснув зубы, он кинулся прочь от погони, с грохотом скатился вниз по лестнице, едва не свалившись на лестничной площадке, и нырнул в распахнувшуюся дверь на нижнем этаже.
Затеряться.
Затеряться среди больных и врачей, спрятаться.
Страница 19 из 22
